«Кто-то долго скребся в дверь.Андрей несколько раз отрывался от чтения и прислушивался.Иногда ему казалось, что он слышит, как трогают скобу…Наконец дверь медленно открылась, и в комнату проскользнул тип в рваной телогрейке. От него несло тройным одеколоном и застоялым перегаром.Андрей быстро захлопнул книгу и отвернулся к стенке…»
Кто-то долго скребся в дверь.
Андрей несколько раз отрывался от чтения и прислушивался.
Иногда ему казалось, что он слышит, как трогают скобу…
Наконец дверь медленно открылась, и в комнату проскользнул тип в рваной телогрейке. От него несло тройным одеколоном и застоялым перегаром.
Андрей быстро захлопнул книгу и отвернулся к стенке.
Нет, какая скотина этот председатель… Встретил мятной улыбочкой, хохоточками, наобещал с три короба, а жить устроил в развалюхе… У нас, говорит, все приезжие там останавливаются… Да и мешать тебе никто не будет, кроме кочегара, – а он человек смирный, сутками работает, лишь иногда ночевать приходит… Ну председатель, ну удружил… Не мог к какой-нибудь бабке устроить… Сейчас, наверное, жрет наваристые щи или благополучно храпит за женушкой…
Андрей услышал, как что-то свалилось на пол, а затем похожий звук повторился.
Догадался: сапоги.
И чтобы больше не думать о кочегаре, стал вспоминать сегодняшнее утро.
Как он, радостный, вылез из рейсового автобуса, закинул на плечо рюкзак с притороченным к нему спальником и двинул по центральной улице в поисках конторы.
А радовался он потому, что это было последнее хозяйство в нынешнем полевом сезоне.
Андрей шел по широкой пустынной улице, оставляя на земле, покрытой изморозью, четкие следы.
Крыши домов поблескивали под низким солнцем.
За ними чернели сопки, но сквозь плотную штриховку стволов пробивался светлым фоном снег, и было ясно, что там он лег уже до весны…
Когда кочегар шумно вздохнул и заскрипел кроватью, Андрей повернулся на другой бок и стал наблюдать за ним.
Увидел ноги в рваных носках и дымок от папиросы.
Остальную часть кровати загораживал кособокий стол. На его прожженной крышке лежала мятая пачка «Севера» и маленький сверток в замасленной бумаге.
Андрей опять отвернулся к стене. Она была измазана раздавленными клопами.
А началось все в мае.
Он, дурень, с нетерпением ждал полевого сезона.
Думал, что будет так же, как в первый год его работы в институте.
Прошлое лето он успешно прокантовался под крылышком начальника и всей душой желал, чтобы так было и дальше.
Но его вызвал главный инженер проекта, торжественно вручил командировку в самый дальний район и сказал, что полевые можно получить в бухгалтерии. Андрей оторопело смотрел, как старательно главный инженер чинит огрызок толстого красного карандаша. Вдруг стало ясно: отправляют одного, и не будет рядом ни многоопытного начальника отряда, ни машины с растрепанным Эдиком, ни ночевок в тайге, ни бесшабашных выпивок…
Вспомнив начало сезона, Андрей рассердился на институтское начальство, но до него было пятьсот километров, и опять принялся мысленно костерить веселого председателя.
– Нет, – сказал Андрей внезапно вслух, – я этому самодуру завтра устрою цирк.
– Только нервишки рвать, – сказал кочегар из-за стола, – дело швах, – и вдруг зашелся в кашле.
Глухие удары сотрясали хилое тело.
Кочегар попытался сесть, и Андрей увидел, как по его лицу скатываются мутные слезинки.
Доходяга.
Андрей открыл книгу и стал делать вид, что читает. Ему было жалко этого стонущего и хрипящего человека, и в то же время было противно находиться с ним в одной комнате. И если бы не ночь, он бы выскочил отсюда пробкой и рванул бы куда глаза глядят.
Андрей решился забраться в спальник и поглубже зарыться в цигейку, чтобы не слышать надрывного кашля, который, казалось, вот-вот должен был кончиться и не кончался.
Но не успел Андрей раскрыть спальник, как наступила тишина.
Хоть бы уснул, а то будет всю ночь бронхи выворачивать…
Андрей, прислушиваясь к дыханию доходяги, блаженно вытянулся во всю длину кровати. Ноги уперлись в спинку, и он через цигейку спальника почувствовал твердость прутьев.
– Парень, а парень… Дай воды.
Андрей нехотя поднялся, вышел в коридор.
Там горела еле живая лампочка, а в бочке поблескивала вода и на полке стояла большая алюминиевая кружка с отломанной ручкой.
Он зачерпнул воду.
Кружка наполнила ладонь холодом.
Да он с такой воды вообще загнется… Ему бы чаю с малиной… Но разве в этой хибаре найдешь чайник… Хотя там, в углу, болтается что-то вроде кипятильника…
Андрей воткнул кипятильник в розетку, поставил кружку на стол и достал из рюкзака заварку и сушеную малину.
Чай он таскал всегда с собой, а малиной снабдила бабка, у которой он жил в предыдущем колхозе. Когда он собрался уезжать, бабка даже всплакнула и на дорогу всучила ему ватрушек и полиэтиленовый мешочек малины. Ватрушки он умял еще в автобусе.
Андрею было немножко не по себе, что он ничем не отблагодарил хозяйку, но сунуть ей червонец не решился, хотя и ценил ее заботы, и питался у нее всю неделю, но знал: обидится…
А здесь…
Андрей заварил чаю покрепче и постучал о спинку кровати банкой, в которой хранил двести граммов карамели.
– Хватани, полегчает.
– Благодарствуйте, – вдруг выпалил доходяга и пронзительно швыркнул носом.
Андрей вернулся на кровать.
Спать не хотелось, книга о белых медведях надоела.
Им-то хорошо, шляются себе по льдинам, жирок нагуливают…
