Самодовольный мажор, существующий исключительно ради погони за собственными сиюминутными удовольствиями. Разочарование для родителей, слабовольный эгоист, плюющий на все и всех циник, — вот что видят в нем практически все окружающие.Дерзкая девчонка, нахалка, не желающая следовать чужим правилам и всегда выбирающая бежать от всего, что ее не устраивает. Капризная обуза — вот что, по ее мнению, усматривают в ней люди вокруг. Обуза, от которой она их предпочитает освобождать, не дожидаясь, когда это сделают за нее.Одна случайная встреча на дороге. Чужая ошибка, втянувшая их в опасный круговорот общих событий. Кем они выйдут из него? Все теми же или уже совсем иными, да и были ли они такими, какими казались себе и другим?
— Мам! — Худенькая рыжая девочка лет тринадцати приоткрыла дверь комнаты и опасливо заглянула внутрь. — Ма-а-ам!
— Что, блин?! — раздался раздраженный женский голос. — Твою мать же! Вечно ты не вовремя, Лидка!
Необыкновенной красоты блондинка, чей не совсем уже юный возраст едва ли угадывался, гневно зыркнула на дочь. Она как раз красила тушью ресницы, и рука дрогнула, отчего на веке появились черные тонкие черточки.
— Мам, я поговорить хочу… попросить… — осторожно начала девочка, но женщина оборвала ее.
— Если ты опять про свой чертов аквариум, то даже и не начинай! — ткнула она в ее сторону кисточкой и снова отвернулась. — Не до этого сейчас, да и на кой? Тащить его при переезде за собой я не собираюсь, а бросим, так ты мне истерики закатывать начнешь? Нет — и все!
— Я не об этом, — передернула визитерка острыми плечиками, будто ее пробрало сквозняком. — Аквариум мне и так дядя Валера пообещал.
— Валера! — внезапно рявкнула блондинка, резко разворачиваясь к ребенку. — Сколько раз тебе говорить, что ты должна звать его по имени. Или папой. Не забывайся! Ты же знаешь, что можешь спалить нас этими своими оговорками!
— Мам, я не хочу, — резко выдохнув, как перед прыжком в воду, девочка вздернула подбородок.
— Что за выкрутасы опять, Лидка? — Блондинка шагнула ближе и пронзила дочь пристальным взглядом. Та снова поежилась, но повторила:
— Я не хочу… ничего.
— В смысле?
— Не хочу больше переезжать. Не хочу… делать это снова. Дядя Валера хороший, мам. Давай с ним останемся, а?
— Ты что несешь, Лидка? Какой “останемся”?
— Мам, он же любит тебя, я же вижу, — подавшись к матери, торопливо затараторила девочка. — И не жалеет для нас ничего. И дом у него хороший, большой. И со мной он разговаривает, мам, по-настоящему, не плевать ему на меня…
Хлесткая пощечина оборвала ее речь, и девочка-подросток отшатнулась, прижав ладонь к лицу и глядя на родного человека даже не с испугом — с обреченностью. Она, к сожалению, знала, каким будет ответ.
— Любит? Ты дура совсем? Да в гробу я любовь его видала, ясно? Я тебе сто раз уже говорила, Лидка, чтобы ты и слово это забыла, когда дело касается мужиков! Я твоя мать, я тебя люблю! Я одна, больше никто! Люблю. Забочусь. Я твой дом и шанс на безбедную жизнь. Я! На мужиков полагаться нельзя! Верить им нельзя! Только мне, матери родной!
— Мам, я… Ну, дядя Валера же правда хороший, добрый, ну, ты же сама видишь, не можешь не видеть! Он хочет, чтобы ты мне брата или сестру…
— Заткнись! Твой папаша тоже много чего хотел, но где он теперь? Где те золотые горы, что он мне обещал? Лидка, ты даже из башки своей дурной все эти “останемся” выкинь, ясно? Дом у него хороший? Прекрасно, продадим подороже! Не жалеет он ничего? А оно и так все наше. Наше, дочь. Уясни! Он — баран тупой, и его место определено. А ты кончай херней страдать жалостливой, если сама среди овец не хочешь оказаться. Роли в жизни всего две, Лидка. Или ты жрешь и используешь, или тебя жрут и пользуют по-всякому. И никому мы с тобой, кроме друг друга, не нужны. А мне уже тридцать пять, дочь, а тебе весной четырнадцать. Еще год-два, и наша схема работать не будет, все! Нам сейчас надо на всю жизнь вперед хапнуть, чтобы потом уж осесть спокойно где-нибудь, чтобы хватило, даже если нового лоха я не зацеплю больше. Так что не ной и делай что и всегда! Я знаю, как лучше!
Девочка попятилась из комнаты, кусая нижнюю губу до крови.
— Я не хочу больше… Не буду… — пробормотала она едва слышно. — Не буду.
— Тебя стучать не учили, Антон? — холодно спросил отец, неторопливо вынимая руку из-под короткой юбки своей новой секретарши, послушно застывшей у его стола. — Идите, Мария. Ко мне не пускать никого, пока я с сыном не закончу.
— Стучать в нашей стране — плохая привычка. Иногда даже увечьями и смертью чреватая, — ухмыльнулся нагло, пялясь на уходящую белобрысую откровенно лапающим взглядом, который она таки под конец не выдержала. Порозовела щеками и ускорила шаг, перестав зазывно покачивать бедрами. Трахнуть ее, что ли? Сразу как выйду отсюда после неминуемо маячащей на горизонте взбучки от родителя. Так сказать, устроить сеанс секс-терапии в целях успокоения нервов.
— Прекрати! — раздраженно подергал галстук отец, давая мне суровым взглядом понять, что прекрасно осведомлен о мыслях, посетивших мою голову. Типа мне не похрен.
— Что прекратить? Мысленно пристраивать твою Машу в позу бегущего оленя или намекать на проблемы общей обстановки в государстве — коему ты радеющий всей душой слуга — приводящие к неуважению и недоверию к власти в целом?
