— Завтра, когда мы приезжали, лягушонок здесь сидел, я его видел, — Армену знакомо одно-единственное понятие времени, «завтра», а в ущелье мы были месяц назад.
— Да, это он самый, — подтверждаю. — Я его запомнил.
Армен тихонько подкрадывается к лягушонку — видимо, хочет его схватить.
— Фу! — вдруг раздается над головой. Это подошел Артур. — Не прикасайся, Армен! Фу!
Лягушонок прыгнул и исчез в листве. Армен чуть не плача смотрит на меня.
— Сам ты фу! — говорит он обиженно. — Зачем спугнул?..
— Дядя, объясните же ему, — обращается ко мне Артур, — лягушку трогать нельзя, она грязная.
— Почему? — удивляюсь. — Лягушка живет вот в этой воде, а смотри, какая она чистая, прозрачная.
— А мне дедушка говорил.
Я прихватил с собой хлеб, сыр, фрукты — достаю все это и раскладываю на столе из сухой листвы. Варужан растянулся на земле, Армен уселся на камень, Артур продолжает стоять — весь чистенький, отутюженный.
— Камень холодный, — говорит он, — а земля грязная.
— Земля не может быть грязной! — орет Варужан. — Мне просто плакать хочется, — последние слова адресованы уже мне.
— Опрокинь стаканчик, — даю ему пива.
— И мне, — тянет ручонку Армен.
— Только один глоток. Ладно?
— Ладно, — говорит Армен, но из моего стакана не отпивает, ему нужен свой стакан. Наливаю. — За здоровье ущелья, — говорит он, — за здоровье лягушонка, за здоровье камня, — и, радостно причмокивая, выпивает свой глоток пива.
Артур удивленно смотрит то на Армена, то на меня. Он кое-как примостился на бревнышке, которое отец разыскал и принес — за неимением ничего лучшего. И покрыл своей кепкой, чтобы сынок не простыл. Протягиваю Артуру яблоко.
— Почисть, — передает он яблоко отцу.
— Ножа нет, — цедит сквозь зубы Варужан. — Ешь так — бабушка не видит.
Мы выбираемся из ущелья коротким путем. Мы бегали в детстве этой дорогой купаться. А плавать я так толком и не научился. Однажды чуть не утонул, перепугался до смерти. С тех пор боюсь воды. Зайду по грудь, а дальше страшно. В воде нельзя ощущать страх, надо чувствовать себя уверенно, чтоб удовольствие получить. А я вот боюсь. Такие дела…
Ущелье остается внизу, мы уже в селе, вот и наш дом показался.
— Дедушкин дом! — восторженно кричит Армен. — Дедушкин дом!..
Я каждый раз показываю ему этот дом, но говорю, что дедушка уехал далеко-далеко — когда вернется, мы к нему заглянем.
— Зайдем во двор, — говорит Варужан.
— А зачем? Видишь, шелковицу спилили…
Варужан смотрит за ограду.
— Спилили, — говорит. — Двор асфальтом покрыли. Но я точно помню, где она росла.
— И я помню, — говорю.
— Поедем в Ереван, — говорит Артур. — Я через час должен быть в гостях.
— А это что за шелковица? — вдруг оживляется Варужан.
— Шелковица как шелковица. Ничего особенного, — сухо отзываюсь я.
— Ее ведь не было! Она проросла из корня срубленного дерева! Из корня шелковицы твоего деда!
Смотрю на деревце, обнаруженное Варужаном, оно растет далеко от старой шелковицы, прижавшись к внешней стороне ограды. Молоденькое, совсем юное тутовое деревце.
— Смири свое воображение, — говорю, — пошли.
Мне вдруг становится грустно — в душе пробуждается шелест нашей шелковицы, я вижу ее ветви, касавшиеся крыши нашего дома. По ним я забирался на крышу. И, словно со стороны, слышу свой собственный детский голос: на шелковице, среди ее раскидистых ветвей я соорудил себе гнездо, домишко, и читал оттуда стихи собравшейся внизу детворе… Крыша теперь покрыта листовым железом, а шелковицы и вовсе нет.
— Это пророс ее корень! — упорствует Варужан. — Если содрать асфальт, сам убедишься.
— Поздно, — говорю. — Сегодня уже поздно сдирать асфальт. Да и вообще поздно.
— Я пшат хочу, — говорит Армен. — У дедушки в саду есть пшат?
— И я бы поел, — говорит Артур. — Нужно только от кожицы очистить, и можно есть.
Наша старая сельская улица, под асфальтом которой скрыты шаги моего детства, кишит людьми и машинами. Половина тени от нашей шелковицы падала на эту улицу, и я не раз пытался обвести темный контур мелом, да Псе никак не удавалось — ведь тень-то двигалась… Теперь шелковица больше не отбрасывает свою тень на улицу.
