Читал и учился сам всю жизнь. – Побил рекорд в колледже Коламбиа по прогулу занятий, чтобы сидеть в комнате общежития и писать ежедневную пьесу, и читать, скажем, Луи-Фердинана Селина, а не «классиков» по программе. —
Думал своим умом. – Известен как «безумец, бродяга и ангел» с «голой бесконечной головой» «прозы». – Кроме того, стихотворный поэт, «Блюз Мехико» («Гроув», 1959). – Всегда считал писательство своим долгом на земле. Также проповедование вселенской доброты, которую истеричным критикам не удалось заметить под неистовой деятельностью в моих правдивых романах о «битом» поколении. – Вообще-то, сам не «бит», а странный одиночный чокнутый католический мистик…
Предельные планы: отшельничество в лесах, спокойное писание о старости, зрелые надежды на Рай (который все равно всем является)…
Любимая жалоба на современный мир: веселенькость «почтенных» людей… кто, не принимая ничего всерьез, уничтожает старые человеческие чувства старше «Журнала Время»… Дэйв Гэрроуэй смеется над белыми голубками…
ПРИВЕДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ КНИГИ, ЕЕ ОХВАТА И ЦЕЛИ, НА ВАШ ВЗГЛЯД
«Одинокий странник» есть сборник опубликованных и неопубликованных работ, связанных между собой, потому что у них общая тема: Странствование.
Странствия охватывают Соединенные Штаты с юга на Восточное побережье, на Западное побережье, на крайний северо-запад, охватывают Мексику, Марокко, Африку, Париж, Лондон, как Атлантический, так и Тихий океаны на судах, и разных интересных людей и города, в оные включенных.
Работа на железной дороге, на море, мистика, работа в горах, распутство, солипсизм, потворство своим желаниям, бои быков, наркотики, церкви, художественные музеи, улицы городов, мешанина жизни, проживаемой независимым образованным повесой без гроша в кармане, прущимся куда угодно.
Ее размах и цель – простая поэзия либо же естественное описание.
ЗДЕСЬ НА ТЕМНОЙ ЗЕМЛЕ
пока все мы не отправились на Небеса
ВИДЕНЬЯ АМЕРИКИ
Все эти автостопы
Все эти желдороги
Все это возвращенье
к Америке
Через мексиканскую-и-канадскую границы…
Ну-тка начну-ка с вида меня с воротником, съеженным поближе к шее и обвязанным носовым платком, чтоб потуже и поуютней, а я трюхаю по унылым, темным складским пустырям вечно любящего портового района Сан-Педро, нефтеперегонки сырой туманноватой ночью Рождества 1951-го воняют горелой резиной и вытошненными таинствами Морской Карги Пасифики, где прямо слева от меня, пока я трюхаю, видна масляная дегтярница старых вод бухты, шагающих обнять пенящие столбы, а дальше над утюжными водами огни, рыдающие в движущемся приливе, а также фонари судов и бродячих лодок, что сами движутся и смыкаются, и покидают эту последнюю кромку американской земли. – На том темном океане, том темном море, где червь незримо скачет к нам верхом, как карга, летучая и словно бы небрежно разложенная на печальном диване, но волосы ее развеваются, и она спешит найти кармазинную радость влюбленных и пожрать ее, Смертью звать, корабль рока и смерти пароход «Скиталец», выкрашенный черным, с оранжевыми выстрелами, уже приближался, как призрак и без единого звука, лишь его обширно содрогающаяся машина, подтянуться-и-привзвыться к причалу Педро, свеженький после рейса из Нью-Йорка через Панамийский канал, а на борту мой старый корешок, Дени Блё назовем его, который вынудил меня проехать 3000 миль по суше на автобусах, обещанием, что возьмет меня на борт, и я проплыву остаток вояжа вокруг света. – И раз уж я здрав и снова бичую, а делать мне больше неча, только скитаться с вытянутой мордой по реальной Америке со своей нереальной душой, вот он я, горяч и готов быть большим ломоносым поваренком или судомоем на старой жрачной шаланде, лишь бы затарить себе следующую причудливую рубашенцию в гонконгской галантерее либо помахать полотком в каком-нибудь старом сингапурском баре или поиграть на лошадках в австралийском, все это мне едино, лишь бы распаляло и ходило вокруг света.
