Я объяснил ему, что взять с собой его не могу, он должен исчезнуть самостоятельным путем.
— Они будут преследовать меня, сэр, — всхлипывал он, — мне нигде не будет покоя, сэр.
— Никто тебя не будет преследовать, если будут думать, что тебя нет в живых.
Объяснил ему свой план: он с резиновой лодкой будет спущен за борт, когда мы будем в двух милях от берега, а я дам ему 500 фунтов начать новую жизнь. При мысли о деньгах он оживился, но потом стал говорить о трудностях, которые ждут его на берегу.
Но на Мюллера можно было положиться в одной вещи: он слушался приказа. Этот приказ он от меня получил.
— Твоя одежда будет в лодке, — сказал я. — Когда ты пристанешь к берегу, оденешься.
Лодку разрежь на куски и спрячь в камнях. Отправляйся пешком до Каскаеса и оттуда электричкой в Лиссабон. В гостиницы не заходи, ночуй там, где не требуется предъявлять документы. Если сядешь выпить чашку кофе в любом баре в центре города, я думаю, у тебя появится возможность благоразумно провести приятную ночь. Утром отправляйся в порт встретить воображаемого друга с прибывающим кораблем. Обратно выходи через таможню, как прибывший с пароходом пассажир и получи в своем паспорте штамп. Затем покупаешь себе визу и билет в любую страну, какая тебе придется по душе, и уезжай с первым же пароходом.
— А вдруг они меня будут искать в Лиссабоне? Они узнают, что я там был и уехал.
Я объяснил, что сделаю так, что все будут считать его погибшим; раз он не появится в Танжере, куда пароход идет без заходов в другие порты, никто не будет искать его ни в Лиссабоне и ни где-либо еще.
Казалось, он считал себя важной персоной, и ради его поиска будут готовы перерыть весь мир. Повторил ему, что пока Куив-Смит будет считаться живым, никто не потратит ни часа времени, ни пятерки фунтов на розыски агента, которого будут считать умершим.
— Но я знаю слишком много, — протестовал он.
— Ты не знаешь ровным счетом ни черта, не думаю, что знаешь даже, на какую страну ты работал.
— Я знаю, сэр, — сказал Мюллер и назвал ее.
Боже! Он назвал совсем другую страну! Полагаю, должно быть нормой, чтобы мелкая сошка секретных служб и не знала даже национальности своих работодателей, мне представляется это совершенно разумным.
Я сказал, что он ошибается, и показал документы майора. После этого у меня не было с ним никаких затруднений, кроме того, что он боялся моря. Мы шли с некоторым опережением расписания, и горы Синтра показались на закате. Это меня вполне устраивало; мы могли управиться с нашими делами, когда остальные пассажиры были на обеде. Чтобы никто нас не разыскивал с приглашением обедать, я предупредил главного стюарда, что чувствую себя неважно и камердинер будет вечером возле меня.
Мюллер разделся в каюте, на шею ему я привязал деньги, завернутые в тонкую клеенку. Как только коридоры опустели, мы вытащили чемодан на палубу, устроились на своем месте за рубкой, развернули и надули там лодку. Мы видели на берегу огни, так что, в каком направлении надо грести, он знал. Я заставил Мюллера повторить мои указания. Он заучил их назубок и повторил твердо. Я привязал его вещи и весла бечевой ко дну лодки, другой ее конец обвязал вокруг его пояса.
Кильватерный след судна выглядит так, что нырять в него едва ли кому захочется. Бедолага сидел на поручне, трясясь от холода и страха. Долго раздумывать я ему не дал: сбросил лодку и резко скомандовал прыгать, потому что он утонет, если бечева натянется. Я видел лодку, темным пятнышком прыгавшую в белой пене следа за кормой, увидел и его, вынырнувшего на поверхность. Мгновение спустя единственным знаком его существования на этом свете для меня был его халат на палубе. Удачи ему! При хорошем деле и порядочном боссе квалификация «второго убийцы» обеспечит ему спокойную и безбедную жизнь.
С чемоданом и халатом я вернулся к себе в каюту и лег в постель: сначала в его — до полуночи, потом — в свою, до утра. Когда пришел коридорный стюард, он, конечно, увидел, что секретарь уже встал и куда-то вышел.
День тянулся отвратительно долго. Наше прибытие в Танжер в расчетное время, которое позволило бы пассажирам сойти на берег этим же вечером, казалось, уходило; если мы задержимся, надежды сохранить исчезновение Мюллера в тайне у меня не оставалось. Я пропустил завтрак и сидел запершись, исходя из правила, что, не видя нас, никто о нас не подумает, но если увидят только одного, может возникнуть вопрос, где второй. К ленчу я спустился в салон, дал чаевые стюарду, но от еды отказался. Сказал, что у нас с секретарем от корабельной еды расстройство желудка и что мне предписано краткое голодание. Никакого голодания я не проводил. Чтобы привести желудок в порядок, я обильно его загружал; в Индии мы всегда поступали именно так.
Когда с двух до четырех у коридорного стюарда был перерыв, я упаковал баулы и вынес их на палубу. Стал виден мыс Спартель. Боцман подтвердил, что мы наверняка сможем покинуть корабль до закрытия таможни. Я взял две карточки учета пассажиров и снова не покидал каюты, пока не бросили якоря.
