Встречаются две подруги, ужинают в роскошном ресторане, рассказчица размышляет о вампиризме, лежащем в основе их дружбы. О том, что они дают друг другу и что забирают, насколько им есть дело друг до друга. Каждая из них уверяет, что волнуется за подругу. Они обсуждают кризис среднего возраста «в своей забавной манере. Она (подруга) рассказывает, что у ее давней приятельницы рак (подруга продолжает): “Так и хочется сказать ей:
А я могу ответить: «Пожалуйста, сиди со своим бокалом, только тогда уж выбери в собеседники кого-нибудь другого».
Я всегда находила утешение в действительности. В том, чтобы найти силы взглянуть на нее. Исходить из действительности. Это реализм. А не идеалы и утопии.
Тело одолела тяжелая болезнь, а вслед за ней пришел небывалой силы кризис. Страх. Когда все уже должно быть хорошо, но я чувствую себя паршивее некуда.
А еще мне хочется жить как обычно. Посещать разные мероприятия, весело проводить время. Праздник Бергмана ранней весной 2018 года. Реакция на то, как я изменилась: «Я тебя не узнал!» Извинения, смех, спасаем ситуацию, говорим, что моя новая странная прическа изменила внешность до неузнаваемости, да и лицо, наверное, выглядит помятым и изможденным. «И все же я, разумеется, благодарна за то, что волосы растут, пусть как попало. Я не стригусь, отращиваю их уже год, жаль отрезать… ну и выгляжу соответственно». Я страшная? Возможно. Наверное, сейчас я выгляжу страшной. Это похоже на напоминание о смерти. Здесь, на празднике, посвященном Бергману. Но чувствую я себя уже значительно увереннее, чем на майском фестивале.
В начале мая 2017 года мою голову покрывала щетина. Может быть, новую прическу кто-то воспримет как некий посыл. Необязательно связанный с болезнью. Я могла просто сбрить свои длинные волосы. Что, если это мое взвешенное решение? Решилась на радикальные перемены в сорок пять лет. Смело, можно даже сказать, несколько по-феминистски. Сменить густой пучок на короткую щетину.
С облегчением наблюдаю, как темнеет череп. Не седеет, нет. Какое глупое тщеславие. Но у меня теперь не осталось ни эстрогенов, ни овуляций, ни месячных, ни волос, ни бровей, ни ресниц, даже груди нет. Ну вот, грудь оказалась в конце списка, хотя это, наверное, самая большая потеря. Когда тебя лишают всего, темная щетина на голове становится твоим личным триумфом. Хрупким, никому не нужным, бесполезным триумфом. Писательница Нина Бурауи рассказывает со сцены в Стокгольме, что состарившаяся Маргерит Дюрас[47] сказала во время их первой встречи, когда Нина была еще совсем юной и они обсуждали роман «Любовник»: «У меня тоже были волосы, как у тебя. Но у тебя никогда не было такого любовника, как у меня!»
Я отказалась от парика, когда волосы были еще совсем короткими. Некоторые посчитали, что я сняла парик слишком рано, и не преминули мне об этом сказать.
– Боже мой, зачем вы отрезали свои прекрасные длинные волосы! – воскликнула одна читательница в очереди за автографом в середине мая.
– Не по своей воле, я болела, – ответила я.
Кажется, я даже уточнила, что у меня был рак груди? По-моему, она взяла у меня книгу с поспешным «простите». Не помню точно. Помню только, мне показалось, что с моей стороны некрасиво рассказывать о своей болезни. К тому времени я по-прежнему проходила лечение, только начала принимать антиэстрогены – говорят, от них ощущаешь постоянный ПМС. А из-за химиотерапии у меня все еще были снижены когнитивные функции. Так трудно подбирать слова. Мысли текут медленно.
Многие другие женщины говорят, что мне идет. Что им даже захотелось самим побриться наголо. Может, они и привирают, но я все равно рада. В Барселоне на презентации книги «Жизнь любой ценой», выпущенной маленьким каталонским издательством, я без парика – слишком жарко. У меня суперкороткая прическа, уложить ее удается лишь с помощью воска. На меня бросают заинтересованные взгляды женщины, которые даже не посмотрели бы в мою сторону, будь у меня длинные волосы. Я осторожно улыбаюсь в ответ.
