Одинокое место полностью

Кажется, от мамы мы едем дальше, в Молиден? Да, потому что той снежной зимой обрушился балкон на втором этаже. А еще в самые морозные дни вдруг отключился свет. Компания не пересылала счета на адрес моей сестры, а поскольку мы их не получали и не оплачивали, нам отключили электричество. Посреди зимы. Если бы Найма не заметила, что в папиной спальне погасла лампа, трубы наверняка бы замерзли и лопнули, заполнив дом водой. Грета связалась с компанией, Найма – с дядей Эриком. Нам помогли, и этот вопрос решили, но тут рухнул балкон. Прямо в сугроб – перила не выдержали снежных пластов. Мы приехали в самый мороз, я даю интервью в городе, рассказываю о подкасте, полчаса жду, пока кто-нибудь пустит меня в радиостудию в Эрншёльдсвике, на улице минус восемнадцать, телефон разрядился и выключился, а может, тогда было еще холоднее, я уже готова сдаться… Грета со своими детьми тоже в Молидене, они с Иваном катаются на лыжах. Такое приятное зрелище, их лыжные прогулки на фоне белейшего снега. Наверное, Молиден красивее всего зимой. Изморозь на березах, звездное небо. Мы начинаем постепенно делить вещи, по-прежнему сомневаемся, колеблемся, правильно ли будет продать дом. Так здорово приезжать сюда, когда снег хрустит под ногами, любоваться речкой, лунной дорожкой, слушать робкий звон церковного колокола, каждый целый час и еще в половину. На февральские каникулы мы всегда приезжали навестить папу, он доставал финские сани, расчищал трактором дорожки, девочки устраивали пещеры в сугробах. А дня через три он начинал нервничать. Мне кажется, ему хотелось продолжать выпивать, как он привык. Он ждал, когда мы уедем, но три дня папа держался молодцом, я мыла посуду и готовила, мы ездили в магазин. Иногда папа пек вафли, и кофе всегда варил он, а еще он заранее закупал еду на завтрак, спрашивал, хотят ли девочки «йогарт» – он говорил именно так, через «а». Мы с Гретой обычно очищали холодильник от всего, что там залежалось. И вот наша последняя зимняя неделя в Молидене. Теперь мне страшновато гулять вокруг Холма в темноте. Они так быстро несутся, эти легковушки и грузовики с тяжелыми прицепами, а обочина такая узкая. Даже если на тебе светоотражающий жилет, удовольствие уже не то, что прежде. Теперь, бывая здесь чаще, я понимаю – вот так папа жил последние четырнадцать лет, ездил в Шелавед, в город, в большой гипермаркет в соседнем городке – тот самый, где я умирала от страха смерти, повиснув на тележке. Моя бабушка, мамина мама… город полон воспоминаний о ней, когда я только завершила лечение и приехала в Эрншёльдсвик по работе, ждала обратного поезда в Стокгольм и дошла до дома, где жили мамины родители, когда я была маленькая, где выросла моя мама. Никого уже не осталось, ни папы, ни бабушек, ни дедушек. А как буду умирать я? Не знаю когда, но, стоя в одиночестве у старого многоквартирного дома, я думаю, что, наверное, уже не вернусь в это место, а если и вернусь, то как чужая, с коротким визитом.

Долгая дорога домой, в Ханинге, часть пути в полной темноте. Я предпочла бы ехать при дневном свете, все эти снежные заносы на дорогах, дальний свет в глаза, но путь неблизкий, и за световой день не успеть. Мы приезжаем домой поздно, я открываю почту. Какая-то журналистка из вечерней газеты интересуется, можно ли задать мне пару вопросов. Она пишет статью о раке груди, который пережила сама, и ей попалось интервью со мной. Я отвечаю не сразу, просто нет сил, есть и другие письма, ждущие ответа. Уставшие, мы разбираем вещи, и уже почти ночью я отвечаю, что мне очень жаль, но я вынуждена отказаться от участия в интервью.

На следующее утро Матс общается с коллегой, та интересуется: мы уже видели первые полосы «Экспрессен» и «Афтонбладет»? «Там про Кристинину болезнь, – говорит она, – вы не знали?»