Полазали мы внутри. Там тоже ничего хоть приблизительно понятного. Никаких ракообразных не обнаружили. Неракообразных тоже. А содержимое бронеходов больше всего напоминало внутренности ламповой ЭВМ пятидесятых годов, как я ее себе представляю, если ее долго, сладострастно крушить ломом. Еще там были такие как бы струны или стеклянные световоды, и ничего больше. Как эти штуки ездили, чем или кем управлялись, где у них двигатели и где оружие – полный туман.
Часа полтора мы бродили по тому кладбищу, можно сказать – одурели от никчемной информации и мало-помалу прониклись комплексом неполноценности пополам с унылой злостью. Решили перекурить.
– Тупые мы с тобой, братец, – на удивление смиренно сказал Берестин.
– Ну, это еще вопрос, – не согласился я: гордость не позволяла. – Возьми самого признанного титана мысли, хоть Ломоносова, и покажи ему «F-16», сбитый зенитной ракетой. Много ли он там сообразит? А разница всего две сотни лет, и техника земная.
– Ну что ж, – говорит Берестин. – Мы еще неплохо держимся. Другие на нашем месте давно бы в футурошок впали…
– Конечно. Представь, как бы на все это гоголевские старосветские помещики реагировали или купцы из пьес Островского.
– Ну и что купцы? – вдруг завелся Алексей. – Мало ли как их там Островский обрисовал! А те самые купцы, имей в виду, и Калифорнию с Аляской завоевывали, и Афанасий Никитин, тоже купец, сам знаешь куда ходил. Не нужно зря на людей клепать.
– Что это вдруг? Сам вроде не из купцов происходишь?
– Ну и что? Снобизма не нужно. Может, девяносто процентов галактического населения еще и не то видели, а мы из своего захолустья попали в чуть более населенные места и уже вообразили, что достигли вершин немыслимого. А все это, быть может, просто невинная игра в крысу, как говаривал тот же Остап Ибрагимович, по другому, впрочем, поводу…
Я с ним согласился. Нельзя жить и делать свое дело, если воспринимать действительность как невероятность. Что есть, то и есть. Достаточно того, что мы сознаем уникальность текущего момента в рамках нашего опыта и стараемся соответствовать.
И вот тут, среди нашей глубокомысленной беседы о текущем моменте, произошло то самое, что окончательно уводит сюжет моего повествования за всякие пределы соцреализма в его ждановской трактовке, ну, помните: «…не о том, что есть, а о том, что должно быть».
