На проспекте Мира Воронцов резко прибавил газу. Ему сейчас сильно хотелось как следует выпить. Это Олегу кажется, что ему на все наплевать. А по людям стрелять, даже зная, что они не люди, все равно тяжело. Он вспомнил про очередной подарок Антона и протянул Левашову листок.
– Посмотри пока. Есть тут какой-нибудь смысл или полная ерунда?
Левашов при свете уличных фонарей, проносящихся над крышей машины, несколько минут всматривался в схему, шевеля губами, потом с недоумением повернулся к Воронцову, по лицу которого скользили то розовые, то синеватые блики.
– Откуда это у тебя? Ты сам понимаешь, что здесь нарисовано?
– Естественно. Хотя и в общих чертах…
– Нет, Дим, ты со мной дурочку не валяй… Я десять лет этим занимаюсь, а до такого не додумался. И как просто все!
– А гениальное все просто. Так сумеешь сделать?
– Или я совсем дурак, или Андрей прав… – Теперь Левашов смотрел на Воронцова как на дрессированного осьминога, незнамо как оказавшегося за рулем летящего по Москве автомобиля.
– Смотри, только не вздумай с перепугу на ходу из машины прыгать. Придется заняться расширением твоего кругозора. Только давай – когда приедем. А я – все равно я, тут можешь не сомневаться.
Новиков никогда не мог объяснить даже самому себе механизм возникновения у него новых идей. Он даже подозревал, что никаких новых идей у него вообще не возникает, а они как бы заложены в нем изначально. И по мере необходимости извлекаются из подсознания. А ему остается только отшлифовать их и «подогнать по месту».
Так было всегда, насколько Андрей себя помнил. Вот и сегодня, когда зашел разговор о проверке Воронцова. Только что и мысли об этом не было, а через минуту он уже знал все детали предстоящего…
Он отозвал Шульгина и как бы между прочим спросил:
– Отоспался как следует?
– Нормально. Почти двенадцать часов придавил.
– Молодец. Потому что сегодня вряд ли придется… А завтра с работой как?
– Что ты опять придумал? – почувствовал для себя недоброе Шульгин.
– Дело. Как раз по тебе. Сказано же – не зарывайте свой талант в землю. Так сумеешь еще на пару дней от службы освободиться?
– Не вопрос. Мне шеф чертову уйму отгулов должен.
– Ну и порядок. А то у нас с Олегом сомнения возникли: не австрийский ли шпион наш новый друг капитан Воронцов? Наводит на размышления его ленинградский вариант. Что может быть удобнее – выманить Ирину из-под нашего прикрытия и взять на конспиративной квартире… Тем более если они поверили в нашу дезу, что мы с тобой тоже приезжие.
– Литературщиной отдает. Сколько уже про это читано: хоть «Семнадцать мгновений» взять, хоть «Крестного отца»…
– А откуда им новых вариантов набраться? Они же на наших материалах подготовку проходили, а литература есть учебник жизни.
– Ладно, ты у нас теоретик. От меня что требуется?
– А вот слушай.
…Шульгин свернул за угол, в проезд Художественного театра, и простоял там, пока не отъехала «семерка» Ирины. Почти бегом вернулся в мастерскую Берестина и начал переодеваться. Пока Воронцов занимался билетами, Новиков сумел через друзей из МИДа достать бронь для Шульгина и съездил к нему домой за костюмом и всем необходимым.
Не более чем за двадцать минут Шульгин почти неузнаваемо изменил свой облик, благо жена его была артистка и все необходимое дома имелось. Еще через полчаса он уже был на перроне Ленинградского вокзала и демонстративно прохаживался перед глазами друзей, небрежно помахивая кейсом со всякой мелочью, потребной в обиходе частнопрактикующего ниндзя.
Он ощущал себя в своей тарелке, и ему было весело.
Многие знатоки высказывали не раз обоснованные сомнения в том, что он мог изучить тонкости профессии исключительно по старинному руководству. Шульгин же в ответ простодушно разводил руками, ссылаясь на врожденные способности и, возможно, гены, ибо кто из истинно русских людей может ручаться за свое происхождение? Разве только Новиков с его выписками из Бархатных книг.
В действительности все было довольно просто. Еще на Дальнем Востоке он начал заниматься самостоятельно и быстро понял, что ничего из этого не выйдет. Но так часто случается – ищущий да обрящет. В Хабаровске он встретился с группой ребят, изучавших карате под руководством дипломированного сэнсэя, прозанимался с ними почти два года, параллельно подгонял под эту базу нужные ему рецепты японского трактата.
А уже в Москве, в период увлечения богемной жизнью, близко сошелся с известным в прошлом артистом-престидижитатором, брал уроки у него и его коллег, вечерами пропадал за кулисами цирка на Цветном бульваре и репетировал вместе с жонглерами, метателями ножей и другими специалистами оригинальных жанров. В итоге из творческого соединения всех достаточно разнородных навыков и умений и получилось то, что он не без успеха выдавал за древнее искусство средневековых самурайских рейнджеров.