Но как и Сехмет, генерал не знал о противнике практически ничего. Враг начал продвижение со стороны моря, использует большие железные машины, внутрь захваченной им территории проникнуть невозможно ни по земле, ни по воздуху; в плен противник не сдается, живьем его никто никогда не видел, что ему нужно — неизвестно. Когда Берестин рассказал о поле смерти, обнаруженном Левашовым, ранхаги очень заинтересовался. Оказывается, лет пять назад большой отряд войск из соседнего вассального города отправился на рекогносцировку вдоль большой реки и исчез бесследно.
— Нет, это черт знает что у вас делается! — вышел из себя Берестин. — Исчезла целая дивизия, и никто за пять лет не поинтересовался, что с ней и как!
Разафитриму тонко улыбнулся.
— Почтенный Алексей не понимает… Если бесследно пропала такая мощная группа войск, то посылать туда же меньшую силу бессмысленно, а большую — опасно. Вдруг и ее постигнет та же участь?
— Теперь я одно понимаю — вы эту войну проигрываете. Это точно. Где вас учат? Вы знаете, что такое разведка? Войсковая, стратегическая, агентурная?
— Если любезный амбинантасиндрану Алексей не откажется рассказать, я буду знать.
Берестин непереводимо выругался. Начинать здесь, похоже, надо с нуля. Оказалось, однако, что начинать уже поздно.
Началось очередное наступление врага. И отличалось оно невиданным ранее размахом. «Ракообразные» ввели в дело раза в три больше боевых машин, чем когда-либо.
— Мы отступаем и несем большие потери. Если не удержим перевал, будет очень плохо, — сообщил Сехмет.
— Далеко ли до перевала? — спросил Берестин.
— По-вашему — километров пятьдесят…
Пришлось собрать военный совет.
— Надо выйти на «леопарде» к линии фронта и посмотреть самим, что почем, — предложил Шульгин.
— Посмотришь, а дальше? — спросил Новиков.
— А дальше видно будет.
— Стратег, — с подчеркнутым уважением произнес Берестин.
— Ну а что же — здесь сидеть и ждать, когда наших друзей на фонарях вешать начнут? Глядишь, и сами сбежать не успеем…
— Есть резон, — согласился Берестин. — Только сначала я со своим генералитетом переговорю. Может, у них на сей счет какие-нибудь табу есть или иные точки зрения.
— Переговори, — кивнул Новиков. — Но я бы предпочел не ввязываться.
— Не понимаю тебя, князь, — возмутился Шульгин. — Ты ли это, непреклонный борец с пришельцами?
— В том-то и беда. Мы ведь уже и так… — Новиков, не закончив, махнул рукой.
— Не бойся, ничего не случится. Меня утешает мысль, что если таких вояк, как наши друзья, за триста лет и не разгромили окончательно, то раки тоже герои не из первых. И мы будем очень осторожны…
Медленно перематывая сверкающие ленты гусениц, словно на цыпочках, если так можно выразиться о пятидесятитонном танке с пушкой как телеграфный столб, «леопард» выполз на гребень холмистой гряды.
Сражение отсюда выглядело совсем не страшным, даже красивым, как на ящике с песком во время штабных игр.
С юга наползала бесконечная, от горизонта до горизонта, цепь вражеских бронеходов, а сверху их атаковали дирижабли, торопливо и, похоже, неприцельно сбрасывая свои термитные бомбы. Несколько коробок горело, разбрасывая искристое, как бенгальский огонь, пламя.
Но дирижабли тоже падали, и довольно часто. Несмотря на сильную оптику биноклей, понять, чем их сбивают, было невозможно.
— Ну как они воюют, мать их… — Шульгин стукнул кулаком по просторной, как хоккейная площадка, крыше башни. — Не хрен браться, если не умеют… Тьфу, смотреть противно…
— Оно и так, — ответил Берестин, — но говоришь ты что-то не то. Словно презираешь их, друзей наших. А зря. Гибнут-то они всерьез. И смелости им не занимать. Воевать им, в сущности, нечем, а умирают они вполне достойно.
— Велика ли доблесть? — Шульгин опустил бинокль. — Восьмой упал. Если уж помирать без толку, так лучше уцелеть и без толку жить. Я понимаю: красиво умереть, когда твоя смерть — вклад в конечную победу. А так…
— Возможно, ты и прав. — Берестин продолжал наблюдать за полем боя. — А что сказать про доблесть обреченных? Я вот не могу не уважать господ офицеров, воевавших до конца в двадцатом и особенно в двадцать втором. Представь, Владивосток, узкая полоска земли до Спасска — и все. От всей великой и неделимой.
— Чего там представлять, я там лично был. Впереди вся Россия, одиннадцать тысяч верст, а ты висишь, словно на вагонный буфер прицепился…
