— В какой-то мере должен признать, что определенную некомпетентность я проявил… — согласился с ним Антон, по-прежнему невозмутимый. — Хотя следует еще определить, можно ли назвать это так, то есть возможна ли вообще компетентность в вещах в принципе непредсказуемых. Но пусть даже и так. Я не хочу оправдываться. Каждая наука — а дипломатия наука в гораздо большей степени, чем какая-нибудь математика, физика и тому подобное — всегда исходит из реальностей психологии, истории, метеорологии даже, если угодно. И мною были учтены и просчитаны все доступные прогнозированию вероятности. Если бы каждый фигурант нашего дела точно и правильно выполнял свои функции — говорить было бы не о чем. Вот и получается, что как бы я ни ошибался, а только и ваша вина тут не последняя. Простите, вы-то вели как себя? Сколько импульсивности, безудержной самодеятельности, страсти к самоутверждению… А ведь каждый шаг в сторону, как любишь повторять ты, Андрей, может перевернуть всю дальнейшую жизнь… Возьми даже твою последнюю выходку, Дмитрий, когда ты собрался застрелить Сталина.
— Раз уж об этом речь зашла, — перебил его Берестин, — чем там все-таки закончится? Как Марков из положения выйдет и как с войной будет?
— А главное — что плохого, если б и ликвидировал я его? — вопрос этот, очевидно, остро занимал Дмитрия. — В пятьдесят третьем мир не рухнул, в сорок первом, по-моему, тем более… Да Марков и вообще мог бы о его смерти не объявлять. В эти, мать их так, времена, что угодно можно было сделать… Хоть сам себя Сталиным назови, хоть скажи, что Ленин воскрес и принял на себя руководство государством… Им, тогдашним, абсолютно все равно…
— Интересный вопрос, — Антон явно обрадовался возможности сменить тему. И приготовился прочитать нам очередную лекцию, но ему не дали.
Айер, Корнеев и внезапно присоединившийся к ним Сашка. Ну да, конечно, проблема возвращения его тоже волновала. Супруга, сами понимаете, которая все никак не может доехать до Москвы из своего Кисловодска. Я забавы ради представил себе, как сие могло бы выглядеть. Она садится в поезд на старинном кисловодском вокзале, рассчитывая через тридцать часов быть дома и обнять горячо любимого мужа, но не тут-то было… Дорога все удлиняется и удлиняется, как до Владивостока и дальше, пассажиры ничего не понимают, и едут, и едут, и едут… Четыре месяца едут. Одичали все, перессорились, денег ни у кого не осталось, на станциях подаянием кормятся… Кое у кого и дети скоро рождаться начнут от тесноты путевой жизни. А в более оптимистическом варианте — удлиняется не дорога, а срок путевки.
Короче, ни до чего мы в тот вечер не договорились. Антон предложил на выбор целую серию вариантов, но все они таили в себе тот или иной изъян, этический, философский или чисто бытовой.
Разумеется, у космонавтов причины стремиться домой были более основательные. Честно — при всем моем показном, а также и наигранном оптимизме, с которым я рисовал им картины адаптации и дальнейшей счастливой жизни в нашем светлом настоящем, вообразить себя на их месте я без тоски и страха не мог. Мне и моего опыта достаточно. Так одно дело — сорок три года назад, и совсем другое — триста! Ну пусть двести сорок четыре, если совсем точно.
Я бы, наверное, совсем в иной тональности с Антоном разговаривал, предложи он мне подобную перспективу. А ребята — нет, ничего, вели себя на удивление корректно. Культура будущего, никуда не денешься. Не зря мы, выходит, молодежь воспитываем…
В каждом из названных вариантов, кроме прочего, отчетливо просматривалось желание Антона (или это моя чрезмерная подозрительность срабатывала) решить проблему обязательно и только за наш счет, поскольку сами форзейли в любом случае оставались при своем интересе. А хорошо бы придумать наоборот — чтобы им по-крупному чем-то поступиться — и тогда посмотреть, как Антон себя поведет. Только вот ничего не придумывалось.
Единственным рациональным итогом дискуссии, которая проходила на поразительно несопоставимом уровне — я имею в виду нас, Герарда с Борисом и Антона, — можно назвать наметившийся, пусть и в очень первом приближении, вариант выхода. И предложил его самый из всех необразованный (из них, технарей-интеллектуалов, про нас, гуманитариев, речи вообще нет) — Олег Левашов. На мой взгляд, выход остроумный — попытаться произвести одновременный переброс, пока все реальности равновероятны, пусть Антон настроит каналы, и — все разом! Как стрельцы со стены в «Иване Васильевиче…». Хотя это, как я понял, пока только голая идея. Ее еще считать и считать…
— Не знаю, не знаю… — Антон с сомнением потер подбородок. — Насколько мне известно, таких опытов не производил никто и никогда…
— А все остальное, что мы тут нагородили, у вас регулярно производят? — прищуриваясь, спросил Воронцов. Я с удивлением заметил впервые, что они чем-то неуловимым очень напоминают друг друга. То ли мимикой, то ли интонациями. А скорее всего тем, что без особой разницы их можно мысленно поменять местами…
Антон оставил его реплику без внимания. Он просто размышлял вслух.
