Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Я знаю, — прибавилъ Благовъ, — что онъ уже ушелъ теперь съ базара домой, и что опять итти въ лавку очень холодно и далеко. Но я прошу его. И ты можешь начать съ того, что пригласишь его на сегодняшній вечеръ. А ужъ потомъ, понимаешь, о перчаткахъ…

Не прошло и получаса, кажется, какъ Маноли уже принесъ нсколько картоновъ женскихъ шелковыхъ перчатокъ. Он были разной мры и всякихъ цвтовъ.

Зельха кинулась на нихъ, и мрачные глаза ея засверкали искрами. Вс улыбались, глядя на ея радость. А Коэвино сказалъ Благову по-французски: «Она особенно заботится сегодня о своей красот, потому что будутъ и танцовщицы другихъ партій!» А Благовъ отвчалъ: «Да! Однако и года длаютъ свое; она стала постарше».

Зельха была въ недоумніи, какую пару выбрать — палевую, черную, свтло-лиловую, свтло-коричневую. Но Благовъ ей сказалъ: «выбери вс!» Она взяла паръ шесть разомъ, опять стала покойна и, подойдя къ консулу, серьезно коснулась края его одежды, благодарила его и спросила: «Теперь какія надть, паша мой, прикажешь?» Благовъ веллъ надть палевыя, «а такъ какъ ты (прибавилъ онъ) черезъ часъ замараешь ихъ совсмъ, то наднь посл черныя».

— Пекъ эи, эффенди! — отвчала Зельха, надла палевую пару и, увидавъ, что она сидитъ на ней красиво, въ обтяжку и вовсе ей не мшаетъ, такъ обрадовалась, что подошла вдругъ ко мн и, сказавъ: «Взгляни, барашекъ мой, какъ красиво, какъ хорошо!» положила об маленькія руки свои мн на лицо.

Никто, къ счастью, не обратилъ на это вниманія. Вс были заняты приготовленіями къ вечеру.

Въ кабинет и въ пріемной зажигали лампы. И хотя стало гораздо тепле, чмъ было утромъ, однако чугунныя печи пылали везд. Кольйо въ свжей, блой одежд и съ золотымъ орломъ на пурпуровой длинной греческой феск ходилъ по комнатамъ съ куреніями. Скоро пришли и другія танцовщицы, Ферземинъ и Эисме съ другою партіей цыганъ-музыкантовъ. Ферземинъ была высокая, еще молодая и довольно полная женщина, блокурая и красивая; а Эисме была не хороша и не молода, но считалась лучшею и самою опытною у насъ цингистрой (танцовщицей). Она была худа, желта и широколица, какъ ногайская татарка, и глаза ея сверкали какъ тотъ черный хрусталь, изъ котораго длаютъ на Восток хорошія четки. При ней былъ маленькій сынъ лтъ десяти, съ такими же глазами, какъ у матери, въ длинной, почти женской одежд и въ феск. Онъ также танцовалъ. Одты об цингистры были опрятно, но просто и бдно, въ ситцахъ, и наша Зельха казалась предъ ними царевной, радостно ожидающей прекраснаго принца-жениха.

Она и сама знала это. Подойдя къ другимъ танцовщицамъ, она съ улыбкой высокомрія оглядла ихъ и сказала имъ по-турецки:

— Я съ вами вмст плясать сегодня не буду.

— Кто тебя проситъ? Кто тебя желаетъ? — возразила Ферземинъ спокойно, пожимая плечами.

Но Эисме, взглянувъ на двочку свирпымъ и завистливымъ взглядомъ, вскрикнула:

— Э! ты, дрянь! будешь плясать, когда велитъ эффенди… Много словъ лишнихъ не надо, знаешь.., что съ тобой говорить.

— Ты… дрянь, — отвчала Зельха съ небрежнымъ, аристократическимъ презрніемъ.

— Молчи! — возразила Эисме съ еще большимъ гнвомъ. Но въ эту минуту мать Зельхи, которая уже сла было на полъ около музыкантовъ своей партіи и собиралась ударить въ бубенъ, вскочила и, бросившись къ дочери, рванула ее очень сильно за руку, восклицая:

— Говорила я теб, потерянная, не заводи ссоры; пошла, дура, прочь отъ нихъ; ты двушка — и теб стыдно.

Бостанджи-Оглу тоже вмшался и, обращаясь къ Зельх, убждалъ ее не шалить. А мать ей сказала тоже еще разъ: «ты двушка — теб стыдно». Другія танцовщицы тогда засмялись, восклицая: «двушка, двушка!» Но мужъ Эисме, страшный, худой и небритый цыганъ, похожій на того, который казнилъ несчастнаго Саида, закричалъ жен съ полу: «оставь!» Женщины замолчали, музыка заиграла, и вс они сли на полъ и хоромъ мирно вс запли пснь о нападеніи разбойниковъ на путника въ горахъ.