И я посл этого долго дивился мудрости людей, подобныхъ этому загорцу съ Меджидіе и Станиславомъ, и думалъ: отчего это учитель смялся словамъ своимъ и зачмъ отецъ качалъ ему головой съ укоромъ? Если паша добрый, отчего же не почтить его пріятными дарами; если паша злой, то чмъ же, какъ не дарами, умилостивить изверга? А русскимъ доносить на турокъ — это нашъ долгъ; а просвщенію эллинскому и освобожденію способствовать — тоже обязанность… О разумъ, разумъ!.. сіяющая искра божественная, отличающая словесную тварь, человка, отъ безсловесныхъ!.. Какіе плоды ты можешь принести намъ когда мы управляемся тобою, а не страстями нашими!..
Да! съ помощью разума я построилъ бы новый домъ въ Загорахъ, большой и высокій, и каменный. Корабли бы мои плыли и плыли по морямъ, и въ Марсель, и въ Одессу, и въ Италію, и въ Бейрутъ… И съ пшеницей, и съ шелкомъ, и съ лимонами, и съ шерстью, и съ табакомъ турецкимъ, и тюмбеки персидскимъ…
Но!.. Она, она…
Вотъ завтра поутру консулъ позоветъ меня и воскликнетъ:
— Одиссей! Твой отецъ мн другъ, и я готовъ былъ полюбить тебя, какъ меньшого брата, но ты не достоинъ. Не я ли удостоилъ самъ своею рукой наказать офиціально на улиц твоихъ оскорбителей турокъ? Не ты ли наслаждался брашенъ въ дому моемъ?.. Иди съ глазъ моихъ, развращенный и лукавый мальчикъ! Не оскверняй больше жилища моего ты, котораго поведеніе такъ несообразно ни съ нжнымъ возрастомъ твоимъ, ни съ правилами христіанской нравственности. Я все передамъ твоему досточтимому родителю и другу моему…
Такъ сказалъ бы у насъ почти всякій честный глава дома и каждый добродтельный архонтъ…
Но если
И еще: если онъ не станетъ даже и говорить такъ много и такъ трогательно, а скажетъ мн, какъ сказалъ жалкому Понтикопеци слегка, но такъ значительно, подступая къ нему: «Съ Богомъ!» Куда я пойду?
Или онъ и не скажетъ даже «съ Богомъ», а поблднетъ такъ страшно, какъ поблднлъ тогда, поднимая трость на сеиса, и воскликнетъ громовымъ голосомъ: «Вонъ! негодяй!..»
И изъ-за чего? изъ-за чего? И зачмъ было это?.. Стыдъ, глупость, грхъ, позоръ безсмысленный!..
Такъ я уснулъ, наконецъ, утомленный и веселымъ вечеромъ, и горемъ ночнымъ, на обломкахъ и прах Сизифова камня…
Но камень этотъ низринулся съ крутой высоты лишь въ одномъ воображеніи моемъ!.. Онъ лежалъ спокойно, не у вершины (ибо мы вс въ жизни Сизифы, и у кого есть та неподвижная вершина, которой можно достичь, катя этотъ тяжкій камень жизни? Не у всхъ онъ падаетъ внезапно внизъ; но или сама вершина, влекущая насъ, отодвигается по мр приближенія нашего и зоветъ насъ снова къ себ, или камень, откатываясь хоть и немного назадъ при каждомъ усиліи нашемъ, никогда не можетъ достичь до того райскаго жилища радости и покоя, гд розы растутъ безъ шиповъ)… И мой камень не упалъ и не разбился, и не у мечтательной вершины этой лежалъ, а лежалъ онъ лишь тамъ же, гд былъ и вчера, до поцлуя, на диван; онъ былъ все у того же русскаго порога, отъ котораго никто отгонять меня и не грозился.
Открылъ я мои очи, смеженныя сномъ, взглянулъ я на окно, озаренное солнцемъ, прочелъ я «Патеръ Имонъ»92, одлся и поспшилъ въ школу все еще смущенньй и задумчивый, но готовый мужественно трудиться и не прилагать новаго зла ко злу, уже совершонному, не прилагать унынія и лни къ легкомыслію и разврату…
Въ училищ я былъ старателенъ, благодаря моей настойчивой способности къ учебному подвигу, но невольно и страдальчески разсянъ; я забылъ, кто былъ Калликратидъ, и въ чемъ онъ былъ такъ благороденъ, и какъ онъ погибъ. И потомъ такъ глупо и неправильно написалъ слово «Эвніа», что вмсто «благосклонности» вышло «постель»…
— Не выспался еще посл вчерашняго бала. Ищешь не благосклонности, а постели… — сказалъ учитель, не гнвно, ибо онъ уважалъ мое прилежаніе и способности, а лишь съ тонкою улыбкой…
Но товарищи засмялись громко, и мн было это очень непріятно.
Случайное совпаденіе въ смысл этихъ словъ «ищешь не благосклонности, а постели…» даже ужаснуло меня своею неожиданностью. Я увидлъ въ этомъ такой со стороны учителя ясный намекъ на мои обстоятельства и на минуту потерялся до того, что вся кровь мн бросилась въ голову и слезы готовы были политься изъ глазъ моихъ.
Но добрый мой наставникъ, замтивъ мое смущеніе, обратился строго къ товарищамъ и заставилъ ихъ молчать, восклицая:
— Утихните! Что вы сметесь надъ Одиссеемъ, который лучше всхъ васъ. Онъ одинъ разъ только ошибся, а вы? Садись, садись, Одиссей! Прекрасно! Прекрасно, дитя мое.
Я и тутъ чуть-чуть было еще сильне не заплакалъ, теперь ужъ отъ умиленія и признательности.
