И отецъ сказалъ, какъ и заптіе, глядя на нее: «Ну женщина! Это діаволъ! Хорошо сказала твоя мать, что у Коэвино оставлять тебя страшно. Такая въ худой часъ и задушитъ и отравитъ ядомъ тебя».
Однако уже Гайдуша и соусъ прекрасный съ фасолью намъ изготовила, и вареную говядину съ картофелемъ, и фруктами и халвой насъ угостила, и множество разныхъ разностей, прислуживая намъ, очень умно и смшно намъ разсказывала, а хозяинъ нашъ все еще не шелъ.
— Опоздалъ докторъ, — сказалъ Гайдуш отецъ.
А Гайдуша ему на это: — Коэвино человкъ очень образованный и въ Европ воспитанный. У него слишкомъ много ума и развитія для нашей варварской Янины. Онъ любитъ разговаривать и спорить о любопытныхъ и высокихъ предметахъ. Врно онъ заспорилъ или о вр съ евреемъ какимъ-нибудь, или у Абдурраима-эффенди съ какимъ-нибудь имамомъ ученымъ: почему Фатьме, дочь Магомета, будетъ въ раю, а жена его, Аише, напримръ, не будетъ… Или въ русскомъ консульств въ канцеляріи сидитъ и чиновникамъ про свою жизнь въ Италіи разсказываетъ. Бдный докторъ радъ, когда встртитъ людей, имющихъ премудрость, или, такъ-сказать, капризъ какой-нибудь пріятный… И здсь у насъ христіане, даже и купцы, народъ все боле грубый… Впрочемъ прошу у васъ извиненія, что я, простая меццовская селянка, берусь при вась, господинъ мой, судить о такихъ вещахъ!..
— Я съ удовольствіемъ тебя слушаю, — сказалъ ей отецъ.
А Гайдуша: — Благодарю васъ за вашу чрезмрную снисходительность къ моей простот и безграмотности!
Я подумалъ: «Баба эта хромая краснорчиве многихъ изъ насъ. Она не хуже самого Несториди говоритъ. Вотъ какъ ее Богъ одарилъ!»
Посл завтрака я нестерпимо захотлъ спать: сказать объ этомъ Гайдуш боялся и стыдился, долго ходилъ по всмъ комнатамъ, отыскивая себ пристанище и, наконецъ, нашелъ одну маленькую горницу внизу, съ широкимъ диваномъ и однимъ окномъ на тихій переулокъ.
Притворилъ поскоре дверь и упалъ на диванъ безъ подушки. Не усплъ я еще задремать, какъ Гайдуша вбжала въ комнату. Я испугался, вскочилъ и слъ на диван, чтобы показать, что я не сплю.
Но Гайдуша доволно милостиво сказала мн: — «Спи, спи, дитя, отдыхай». Принесла мн подушку, вспрыгнула мигомъ на диванъ, чтобы задернуть занавску на окн, и поставила мн даже свжей воды на случай жажды.
Сильно смущенный ея вниманіемъ, я сказалъ ей, красня:
— Благодарю васъ, кира-Гайдуша, за ваше гостепріимство и прошу васъ извинить меня за то, что я такъ обременилъ васъ разными трудами.
Кажется бы и хорошо сказалъ?.. Что же могло быть вжливе съ моей стороны, приличне и скромне?
Но лукавая хромушка усмхнулась, припрыгнула ко мн и, ущипнувъ меня за щеку, какъ какого-нибудь неразумнаго ребенка, воскликнула: «Глупенькій, глупенькій паликарчикъ горный… Спи ужъ, не разговаривай много, несчастный! Куда ужъ теб!»
И ускакала изъ комнаты.
А я вздохнувъ крпко уснулъ. И не усплъ даже отъ утомленія вникнуть въ смыслъ ея словъ и разобрать, съ какою именно цлью она ихъ сказала, — съ худою или хорошею? Врне, что съ худою, однако; такъ казалось мн. Спалъ я долго и проснулся только подъ вечеръ отъ ужаснаго крика и шума въ сосдней комнат. Казалось, одинъ человкъ неистово бранилъ и поносилъ другого, топая ногами и проклиная его. Другой же отвчалъ ему голосомъ нжнымъ, трогательнымъ и быть можетъ даже со слезами.
Что за несчастіе?! Что случилось?
Крикъ и шумъ, которые разбудили меня, не имли ничего опаснаго: это докторъ Коэвино разсказывалъ отцу моему о своихъ длахъ и чувствахъ. Онъ пришелъ въ то время, когда я спалъ, и обрадовавшись искренно прізду моего отца, то гнвался, то объяснялъ ему, какъ ему иногда горько и тяжело. И грозный голосъ и умоляющій, оба принадлежали доктору.
Я прислъ на диванъ поближе къ дверямъ и слушалъ.
— О! другъ мой, другъ мой! — говорилъ Коэвино грустнымъ голосомъ (и мн казалось даже, что онъ можетъ быть и плачетъ). — Другъ мой! Во имя Божіе, прошу тебя, послушай меня!
— Я слушаю тебя, Коэвино, успокойся… — отвчалъ ему отецъ.
— Слушай, другъ мой! Я тебя прошу во имя Божіе, слушай меня внимательно и разсуди потомъ. Мы сидли вс на диван вокругъ. Онъ, этотъ глупецъ, этотъ архонтъ, этотъ богачъ… сидлъ противъ меня. Разговоръ продолжался. Онъ говоритъ: «Всякій патріотъ долженъ согласиться, что эпироты сдлали много для эллинской цивилизаціи…» Я возразилъ на это, съ гордостію, могу сказать, что я не патріотъ!.. «Да, я не патріотъ… Клянусь честью моей, я презираю эллинскій патріотизмъ… Онъ для моего ума не понятенъ», — сказалъ я. А Куско-бей, вообрази себ, другъ мой, сардонически усмхнулся и говоритъ: «Для вашего ума, докторъ?.. быть можетъ!»
Я заинтересовался разсказомъ, я зналъ имя Куско-бея. Изъ христіанъ, онъ былъ первый богачъ въ Янин, и у него было въ горахъ и по долин Янинской до пяти имній съ обязанными крестьянами.
Но передавъ отцу колкій отвтъ Куско-бея, Коэвино надолго замолчалъ. Потомъ вдругъ какъ вскрикнетъ, какъ застучитъ ногами…
