— Нтъ, это ничего, — отвчалъ г. Бреше все такъ же сурово. — Говорите, если у васъ есть дло, не терпящее отсрочки. Консульство императора французовъ открыто всегда для тхъ, кто нуждается въ поддержк. Тотчасъ же по прізд моемъ сюда, при первомъ посщеніи, которое мн сдлали здшніе христіанскіе старшины, я сказалъ имъ: «
Отецъ мой въ отвтъ на это поклонился и отвчалъ:
— Кому же неизвстно, г. консулъ, что Франція теперь преобладающее государство въ Европ?
— Теперь? — повторилъ г. Бреше съ презрительнымъ выраженіемъ въ лиц. — Теперь? Франція была такой и прежде, государь мой, и будетъ вчно! Франція была всегда во глав человчества. Она предназначена распространять всегда и везд свободу и равенство, противодйствовать всмъ вреднымъ и варварскимъ началамъ, откуда бы они ни исходили…
— Alfred! Je pars! — произнесъ въ дверяхъ женскій голосъ, и вслдъ за этимъ черезъ комнату прошла поспшно сама г-жа Бреше. Она была очень нарядно одта. Шелковое платье ея было такое широкое и длинное, какого я никогда до тхъ поръ не видывалъ… Разв только на царскихъ портретахъ. Серьги у нея были длинныя, самой нжной работы; на плечахъ дорогой мховой воротникъ; а шляпка просто игрушка!
Зато лицомъ она была очень некрасива: худа, блдна; носъ слишкомъ длиненъ. Проходя, она едва-едва отвтила на нашъ почтительный поклонъ и сказала мужу что-то вполголоса по-французски. Я тогда еще говорить по-французски не могъ; но понималъ уже немного, когда предметъ разговора былъ не очень трудный.
Вслушиваясь въ то, что сказала француженка мужу, я запомнилъ два слова: «se morfronde» и «ces individus». Потомъ, разспрашивая, я узналъ, что первое значитъ что-то въ род «возиться», «связываться», а второе «эти недлимые, эти люди», но съ оттнкомъ пренебреженія.
Итакъ, г-жа Бреше, мало заботясь о томъ, что мы могли бы и хорошо знать по-французски, такъ невжливо и дерзко выражалась о насъ въ нашемъ присутствіи. И эти люди, эти чиновники императора, эти защитники просвщенія и свободы хотли пріобрсти популярность у насъ на Восток. Чмъ же? Хвастовствомъ, дерзостью, оскорбленіями и… католическою проповдью, прозелитизмомъ вры, которую (какъ будто мы не знаемъ этого!..) они у себя въ государств всячески потрясли и стснили.
Не правда ли, какъ умно?
Г. Бреше тогда взялъ со стола свою шляпу и перчатки и сказалъ отцу:
— Если нтъ спшнаго дла, то извините меня. Зайдите въ другой разъ: я сдлаю вамъ нсколько вопросовъ, касающихся вашей родины.
Съ этими словами онъ вышелъ въ большую залу и вмст съ женой и двумя кавассами важно спустился съ лстницы.
Осторожно, издали, спускались за ними и мы.
Поворотя изъ воротъ на улицу, мы увидали, что г. Бреше подалъ руку своей жен, и лицо его здсь на улиц, при вид встрчнаго народа, сдлалось уже не суровымъ, какъ дома, а вполн свирпымъ. Кавассы махали бичами во вс стороны. Народъ разступался.
Не прошли мы и десяти шаговъ, какъ уже пришлось намъ быть свидтелями одной сцены, въ которой г. Бреше показалъ, какъ Франція защищаетъ везд равенство и свободу.
Молодой деревенскій мальчикъ, куцо-влахъ, почти дитя, неопытный, повидимому, и совсмъ невинный, халъ на осл своемъ, спустивъ ноги въ одну сторону съ сдла. Онъ, кажется, былъ утомленъ и дремалъ.
Консулу показалось, что онъ осмлился слишкомъ близко прохать по узкой улиц около шелковаго платья г-жи Бреше.
— Бей его! — закричалъ консулъ.
Кавассы тотчасъ же сорвали мальчика съ сдла и начали крпко бить его толстыми бичами своими по спин и даже по голов, куда вздумалось. Несчастный молчалъ, пригибаясь. Мадамъ Бреше сперва посмялась этому, а потомъ сказала: «Assez!» И они пошли дальше.
Мн до того было жалко бднаго мальчика (который былъ однихъ лтъ со мною), что я еще при консул довольно громко закричалъ, всплеснувъ руками: «Боже мой! Что за грхъ! Что за жалость? За что это?»
Подошли, оглядываясь на удаляющагося француза, и другіе люди, и христіане, и турки, и евреи. Вс утшали мальчика, который слъ на камн и горько плакалъ. Его подняли опять на осла, старались шутками развеселить и говорили ему: «Айда! айда! дитя, добрый часъ теб, паликаръ; не плачь, позжай домой!»
Мы пошли дальше; отецъ задумчиво качалъ головой; а я съ изумленіемъ и ненавистью думалъ еще долго, долго о гордомъ и морщинистомъ лиц французскаго консула и о его нарядной, но злой и отвратительной мадам.
