Он поцеловал ее руку и ушел, и веря, и не веря тому, что произошло.
В своем чрезмерном хитроумии он, увы, ничего не рассказал ей о царице Мериамун.
Жрец Реи бежал со всех ног от врат смерти, которые охраняли прекрасную Елену и открывались только перед теми, кто был обречен умереть. На сердце у старого жреца было непереносимо тяжело, ведь он полюбил Скитальца. Среди сумрачных сынов Кемета он не встретил никого, кто мог бы сравниться с этим ахейцем, – он так мужественно красив, так силен, такой бесстрашный и искусный воин. Разве забудешь, как он спас жизнь той, которую он, Реи, любит больше всех на свете, – царице Мериамун, дочери лунного света, прекраснейшей из всех цариц, восходивших когда-либо на трон Египта, прекраснейшей и искуснейшей в тайнах древних знаний, если не считать царицу Тайю. А как красив был сам чужеземец, когда стоял в пиршественном зале на возвышении, а в него со всех сторон летели копья! Вспомнился сон Мериамун, который она рассказала ему лично много лет назад, вспомнилась тень в золотом шлеме, которая явилась духу Хатаски… И чем дольше он размышлял, тем больше изумлялся и недоумевал. Что замыслили боги? Одно было несомненно: властелины снов посмеялись над Мериамун. Мужчина, которого она видела во сне, никогда не станет ее возлюбленным: он пошел к храму самозванки Хатор встретить там свою смерть.
Спотыкаясь, спешил Реи во дворец, и там, пройдя через торжественные залы, хотел уединиться в своих покоях. Но у дверей, ведущих в покои Мериамун, его встретила сама царица. Она стояла, точно изваянная из мрамора в сиянии своей царственной красоты, в парадном одеянии царицы и в венце с золотыми уреями. Черные волосы падали длинными мягкими волнами, темные глаза на бледном, матовом лице казались огромными, и взгляд их был загадочен.
Реи низко поклонился ей и хотел пройти к себе, но она его остановила.
– Куда ты идешь, Реи? – спросила она. – И почему твое лицо так печально?
– Иду заниматься делами, царица, – ответил он. – А печален я потому, что от фараона нет известий, мы не знаем, успешно ли он сразился с апура.
– Да, ты сказал мне правду, – отозвалась она, – но только не всю правду. Входи, я желаю говорить с тобой.
Он вошел в ее покои, и она велела ему сесть подле нее в то самое кресло, где утром сидел Скиталец. А царица Мериамун вдруг опустилась перед ним на колени, из ее глаз хлынули слезы, грудь сдавили рыдания. Он подумал, что наконец-то она дала волю своему горю по сыну, умершему, как и все первенцы в Египте. Она закрыла лицо руками, всё тело ее содрогалось.
– Любимое мое дитя, почему ты так горюешь? – спросил Реи. Но она не ответила, только взяла его руку и сжала. Глаза старого жреца наполнились слезами. Она долго молчала, потом подняла лицо, но не могла вымолвить ни слова. Он погладил ее прекрасную царственную голову, которая никогда не склонялась ни перед одним мужчиной.
– Что с тобой, царица? – снова спросил он, и она наконец ответила:
– Я расскажу тебе, мой добрый друг, единственный друг, который есть у меня на свете, я не могу не рассказать, иначе сердце мое разорвется, рассудок погибнет, в нем воцарится мрак, где будет клубиться зловещий туман, и лишь блуждающие огни будут иногда бросать свой слабый свет на хаос, в который превратился некогда блестящий ум царицы. Ты помнишь ночь – ту ненавистную для меня ночь, когда я стала женой фараона, – помнишь, как я тогда прокралась к тебе и рассказала сон, что мне приснился, – приснился в насмешку надо мной, лежащей рядом с фараоном?
– Да, царица, я хорошо его помню, – ответил Реи. – Странный то был сон, моей мудрости не хватило, чтобы его разгадать.
– А помнишь, как я описала тебе мужчину из моего сна, которого мне суждено полюбить, – мужественный красавец, воин в золотых доспехах, в золотом шлеме застрял бронзовый наконечник копья?
– Да, помню, – ответил Реи.
