Одиссей полностью

Мысль проходит сквозь рассуждения, словно нож сквозь масло – интуитивно и без всяких слов. А затем время поворачивает за угол, и момент уже миновал. Бывает так, что мы познали нечто на мгновение, а когда оно прошло – в нас остаются лишь отголоски понятого. Время не остановилось, и вы стали на миг или два старше. Вместо того чтобы горевать об ушедшем моменте, стоило бы радоваться. Ведь момент не исчез насовсем. Он коснулся вечности. Думая о своей жизни, я вспоминаю моменты, а не время. Некоторые мгновения остаются зафиксированы во времени и пространстве. Взгляд, улыбка на летней террасе под музыку «Villa-Lobos», звучащую фоном. Задушевный разговор с близким другом в ясный январский день в пустом римском амфитеатре. Двое мальчишек, вовсю горланящих песню, которую я любил в юности, в автомобиле, прорезающем осеннюю тьму по дороге на дачу. Обратите внимание: я не отсылаю к моментам счастья, о которых мы говорили в главе 2. Эти мгновения важны не счастьем, а смыслом. Они определили меня и мой смысл. Их коснулась вечность.

Такие моменты характерны для историй об античных героях. Надь считает, что они связаны с понятием hōrā[166]. Оно этимологически родственно английскому hour – час. Hōrā – это момент, в котором конечное время сосуществует с бесконечным. Во многих смыслах этот момент означает правильное, подходящее время. Когда мы говорим «время пришло», мы имеем в виду именно hōrā. С этим же понятием связано слово heros, от которого происходит «герой». Герои обычно ждут идеального момента, когда все сложится как надо. Они могут прожить всю жизнь, так и не дождавшись своего часа. В этом описании мы узнаем и Ахилла, и Одиссея. Но однажды нужный момент все-таки наступит. И тогда они совершат свой героический поступок, их telos будет осуществлен. Они достигнут эвдемонии, то есть выполнят то предназначение, к которому вел их деймон. И тогда их героическая судьба получит цельность и завершенность[167]. Для большинства греческих героев это мгновение наступает в момент смерти, но не для Одиссея. Надь полагает, что в тот момент, когда Одиссей ступает на землю Итаки, возвращается к свету и к жизни, он достигает бессмертия. Это – его hōrā.

В нашем языке есть одно очень точное выражение: если человек спал и был без сознания, а потом очнулся, мы говорим, что он «пришел в себя». Это невероятно. Именно это – метафорически и буквально – происходит, когда Одиссей просыпается на Итаке. Он приходит в себя, потому что он присыпается. И он приходит к себе, потому что он наконец вернулся домой. Но прежде всего он приходит к себе в том смысле, что он обретает себя, рассказав свою историю. Любопытно, что Одиссей и дальше будет сочинять самые невероятные сказки о том, кто он и что ему довелось пережить. Но их характер изменится – они уже не будут затрагивать его суть. Он будет сознательно отстраняться от них и использовать для достижения своей цели. Порой он даже будет подшучивать над собой. Мгновение, пережитое во дворце феаков, еще довлеет над ним. Что-то важное произошло там. По крайней мере так решили боги. На небе показывается утренняя звезда. Одиссей встает ото сна, похожего на смерть, и приходит в себя.

Одиссей вернулся на Итаку, но ему еще предстоит вернуть себе свой дом и положение в обществе. Добродетели Аристотеля реализуются только в полисе. Им нечего делать на пустынном берегу. Одиссей должен занять свое законное место царя Итаки, мужа Пенелопы и отца Телемаха. И Гомер заставляет его начать с самого начала. Последняя часть «Одиссеи» повествует об этом. Афина не дает Одиссею отправиться прямо во дворец и потребовать своего. Она предупреждает, что тогда его убьют на месте без всякой жалости. Одиссей вернулся домой, но его путь еще не окончен. Она меняет облик Одиссея как заправский гример, уже привычный к этому трюку, и на этот раз превращает его в старого, больного и нищего бродягу. (См. ил. 30. Герберт Джеймс Дрейпер, «Ворота рассвета».)