Одиссея Хамида Сарымсакова полностью

Примечание повествователя

25 июля 1944 года лейтенанту САРЫМСАКОВУ X. Г. исполнилось 23 года.

На моем письменном столе множество пожелтевших, обветшавших от времени документов — удостоверений, справок, свидетельств, вырезок из газет... Всматриваюсь в выцветшие фотографии ушедших в историю военных лет, и перед моим, повествователя, мысленным взором явственно, отчетливо возникает образ молоденького штурмана: высокий, худощавый паренек в ладно сидящем на нем темно-синем кителе. Поблескивают золотом лейтенантские погоны. Пистолет ТТ в потертой кобуре подвешен по-флотски — чуть ниже края кителя. Выглядит Хамид моложе своих двадцати трех лет. Он стоит и улыбается мне, сверкая ровными белоснежными зубами с «аристократическим» голубоватым отливом. И я мысленно спрашиваю его, а он, мысленно же, отвечает.

— Привет, лейтенант!

— Здравия желаю, повествователь!

— Что можете сообщить мне, вашему жизнеописателю?

— Говорите мне «ты». Вам ведь уже за шестьдесят, так сказать, аксакал безбородый. Да и в звании меня повыше, капитан.

— Но ведь я моложе вас на три года.

— Нормальный парадокс времени.

— Что ж, договорились. Так вот, расскажи, Хамид, о своей жизни до... До того последнего боевого вылета — семьдесят четвертого, если не ошибаюсь?

— Да, семьдесят четвертого... А до этого была обычная жизнь мальчишки, подростка, юноши. Сколько помню себя, мечтал о военной стезе. Сперва, понятное дело, по-мальчишески, интуитивно как-то.— Лейтенант улыбнулся, и я залюбовался ладным, по-спортивному поджарым и стройным штурманом.— А когда повзрослел, шел уже к цели осознанно. Еще в школе, старшеклассником, понял: не избежать нам схватки с фашизмом не на жизнь, а на смерть.

— Один вопрос, Хамид. Из документов, которыми я располагаю, видно, что, кроме Красного Знамени и «Отечественной войны», ты награжден также орденом «Красная Звезда». Почему не носишь?

— A у меня его нет. Вы, повествователь, с кем-то перепутали. По крайней мере не было до двадцать первого августа сорок четвертого года.

Я смущенно хмыкнул, произнес:

— Действительно, запамятовал, Хамид Газизович.

— Ну вот!.. Может, и на «вы» опять перейдете? Очень прошу без церемоний. Слишком молод я. По имени-отчеству величали меня лишь в официальных документах, в «похоронке», например. А вообще-то в полку прозвище у меня было — Счастливчик.

— Счастливчик?!

— Со мною летчики из самых, казалось бы, безнадежных полетов на базу возвращались. Иной раз, как в той песенке, до аэродрома дотягивали, «на честном слове и на одном крыле». Но я тут ни при чем. Пикировщик «пешечка» был самолет надежный. До известных пределов, разумеется.

— А как с учебой в школе?

— Учился на «отлично» без особых затруднений. В пятом классе «заболел» стрелковым спортом, стал со временем отличным стрелком.

— Читал довоенные газеты, Хамид. Дипломы твои видел. Успехи в стрельбе были действительно незаурядные. Участвовал на республиканских, Всесоюзных стрелковых соревнованиях, в международном соревновании Англия — СССР. Стал инструктором стрелкового спорта, получил квалификацию — снайпер...

— Изучаете, значит, мою биографию?.. Таких, как я, миллионы. Каждый воин, отдавший жизнь во имя Победы, каждый ветеран достоин книги. Ведь еще Гейне говорил: «Каждый человек — это целая всемирная история».

— Я и решил рассказать о тебе, Хамид.

— Воля ваша, безбородый аксакал. Об одном прошу: надобно поведать людям и о моих однополчанах. Ах, какие это были замечательные ребята!

— Были?

— Большинство, увы, были. Не забудьте о таких, например, бесстрашных асах, как командир нашего полка Борис Павлович Сыромятников, командир нашей эскадрильи Семен Васильевич Лапшенков...

— Лапшенков погиб, Хамид.

— Знаю, — вздохнул штурман. — На моих глазах это произошло, двадцатого сентября сорок третьего. А месяца за три до моего последнего вылета — Указ был опубликован. Героя Семену Васильевичу присвоили. Посмертно.

— Сыромятников тоже погиб.

Молодой штурман помрачнел.