— Счастлив, потому что душа его живёт, и потому ему не скучно. Потом, глянь на эти пики чувств, это как кардиограмма или же горы… Точно горы, — Аманда даже подняла палец к потолку, словно готовилась выкрикнуть «Эврика». — Идти ведь в гору тяжело, и шаг замедляется, и с полпути тебе уже хочется повернуть назад, потому что кажется, что вершина недостижима. Но когда ты наконец обессиленный вползаешь наверх, ты хмелеешь от высоты и понимаешь, какой был дурак, что хотел отказаться от любви, потому что было тяжело добиться взаимности, и потому ты утратил веру в свои силы. А потом бежишь вниз, потому что от любви вырастают крылья, и время летит незаметно. А потом равнина и спокойствие, даже немного бытовой скуки, а потом может возникнуть проблема, которую ты будешь решать, карабкаясь в гору или проваливаясь в ущелье безысходности, из которого почти по отвесной стене выбраться намного труднее… Ты вообще слушаешь?
Слушала ли я? Я слышала лишь, как звенело в моих ушах.
— Аманда, а ты действительно успела испытать это чувство? Но к кому?
Я не была уверена, что озвучила вопрос, потому что Аманда осталась стоять ко мне спиной. Впрочем, сил настаивать на ответе у меня не было. Свободной от работ стены в галерее не оказалось, и я шагнула к стенду, на котором были налеплены магниты со словами. Между ними мелом были выведены каракули, но мне было плевать на испачканную руку, потому что голова снова пошла кругом, и я с трудом фокусировала зрение на фразах, которые кто-то умудрился составить на доске.
— Три лягушки любят яйца, — прочла я, но не сумела улыбнуться.
Некоторые слова на магнитиках были соединены дописанными от руки.
— Мы счастливы, пока мы маленькие дети, — прочитала я уже с меньшим напряжением.
А дальше шла просто фраза, написанная мелом:
— Любовь — это не любовь…
— Это ведь не детский почерк, — сказала подошедшая Аманда. — У кого-то совсем скудная фантазия. А давай придумаем что-то со словом «младенец»…
Она что, так проверяет меня? Перед глазами вновь поплыло, и я с трудом различила её руку, коснувшуюся магнита. Поняв, что не в состоянии больше находиться в помещении, я бросила на ходу:
— Мне надо тампон сменить…
Я вылетела на улицу и действительно побежала к туалету, но у самых дверей меня вдруг отпустило, и я просто прижалась к стене, чтобы перевести дух и унять сердцебиение. Был ли то физический приступ, или же больше психологический, словно защитная реакция на это жуткое слово «младенец»… Как же в таком состоянии возможно что-то нарисовать, но я должна взять себя в руки и протянуть два дня до визита к врачу… Аманда же тем временем вернулась к машине и достала из багажника доски и пеналы с углем и пастелью. Я увидела её с лестницы, потому направилась прямо к парковке.
— Тебе лучше? — спросила она, внимательно глядя в моё белое лицо.
— Да, просто много крови…
Аманда перекинула за спину рюкзак с едой и уже хотела взять мою доску, как я перехватила её руку.
— Я сама справлюсь. Кто из нас беременный-то…
Зачем я это сказала? У меня чуть не затряслась нижняя губа, и я быстро шагнула вперёд, чтобы неразоблаченной прошествовать вдоль сочного зелёного газона к ботаническому саду.
— Давай вазы рисовать, — бросила я, не оборачиваясь, ещё больше прибавляя шаг, чтобы быстрее усесться на каменную скамейку.
Здесь было солнечно, и Аманда даже скинула кофту, но я побоялась снять свитер, словно Аманда могла увидеть мой, конечно же, плоский живот, и обо всём догадаться…
Я никогда не могла научиться рисовать на коленях, несмотря на наши постоянные пленеры в университете: доска постоянно давила в живот, особенно, когда я приподнимала её, чтобы работать в верхней части листа. Но сегодня мне было настолько больно ощущать кожей край доски, что я даже поморщилась и уставилась на свой спрятанный под свитером живот. Я умудрилась запачкать его пастельной стружкой аж в двух местах. Да и ваза моя выходила какой-то вытянутой и недостаточно пузатой. В душе бессознательно начала подниматься гремучая смесь злости и обиды за бесцельно потраченный час. В руке в тот момент я держала шкурку для затирки и с ожесточением кинула её на середину листа, чтобы, прижав ладонью, размашистым движением смазать слои, превратив набросок в коричневатое месиво.
