На мою (и не только на мою) беду, хитрость не удалась: другой парнишка, Бейтс, задумал то же самое. И вот мы с ним сошлись на ринге: два перепуганных задохлика в майках и домашних трусах, на ногах кеды, на руках огромные, не по размеру перчатки. Пару минут каждый из нас вполне сносно изображал атаку и поспешный отход, но физрук прервал бой, указав, что ни один из наших ударов не достиг цели.
Последовала команда «Бокс!», после чего я подскочил к утратившему бдительность противнику, чьи перчатки болтались где-то у коленок, и ударил его в нос. Бейтс пискнул, а потом увидел на своей белоснежной майке каплю крови – и разревелся.
А я стал чемпионом школы в возрастной категории до 12 лет и в весовой категории до тридцати восьми килограммов. Естественно, больше на такие подвиги меня не тянуло.
Когда я в следующий раз оказался у Маклаудов, муж Сьюзен держался исключительно по-дружески. Вроде бы именно тогда он и взялся учить меня решать кроссворды, изобразив это занятие как предназначенное для мужчин. Или, по крайней мере, как не предназначенное для Сьюзен. Так что его выходку в библиотеке я расценил как помутнение рассудка. Вообще говоря, нельзя исключать, что тот эксцесс был отчасти спровоцирован мною. Мне ведь ничего не стоило, например, расспросить его, по какой версии системы Дьюи организована его библиотека. Нет, теперь-то я понимаю, что и в этом можно было бы усмотреть провокацию.
Какой срок разделял тот эпизод и следующий? Ну, скажем, полгода. Опять же, время было позднее. В доме Маклаудов, в отличие от нашего, близ входной двери начиналась парадная лестница; была еще и черная лестница, поуже, которая начиналась от кухни; можно предположить, что первоначально по ней сновали служанки в чепцах, ныне вытесненные механизацией домашнего труда. Во время учебного года, приезжая в гости к Сьюзен, я, как правило, ночевал в комнатке наверху, куда можно было попасть по любой из лестниц. Мы со Сьюзен прослушали пластинку (в преддверии концерта), и у меня в ушах все еще звучала музыка, когда я поднимался к себе по черной лестнице. Вдруг раздался какой-то рев, сопровождаемый то ли пинком, то ли подножкой и толчком в плечо, – и я стал падать навзничь. Каким-то чудом я сумел ухватиться за перила, едва не вывихнув плечо, но все же удержался на ногах.
– Ублюдок, сука! – вырвалось у меня.
– Чтоский? – долетел ответ с верхней площадки. – Чтоский, пернатый мой дружок?
Из полутьмы на меня сверху вниз взирал этот квадратный хам. Я решил, что Маклауд – полный, законченный псих. Несколько мгновений мы таращились друг на друга, а затем облаченная в халат фигура с топотом растворилась в потемках, и где-то на расстоянии хлопнула дверь.
Страшили меня не кулаки Маклауда – то есть в первую очередь не они. Страшила меня его злоба. У нас в семье никто не злобствовал. Мы могли позволить себе иронический комментарий, дерзкий ответ или язвительное уточнение; могли произнести недвусмысленные слова, налагающие запрет на какие-либо действия, и более жесткие фразы в осуждение уже совершенных действий. Но во всем, что выходило за эти рамки, мы поступали так, как от века повелось в приличных английских семьях. Мы загоняли внутрь и ярость, и злобу, и презрение. Если и облекали их в слова, то про себя. Кто вел дневник, тот мог записать эти слова черным по белому. Но при этом мы немного стыдились, полагая, что другие себе такого не позволяют, а потому с течением времени загоняли низменные чувства еще глубже.
В тот вечер, поднявшись к себе в каморку, я взял стул и заблокировал дверь, как показывают в кино. А потом, лежа в постели, думал: неужели это и есть взрослый мир? Под маской видимого? И глубоко ли он отстоит… будет отстоять… от поверхности?
Ответов так и не нашлось.
В разговорах со Сьюзен я не упоминал ни первого, ни второго происшествия. Загонял вглубь злобу и стыд… что ж, это было у меня в крови, разве нет?
Вы даже представить себе не можете долгие часы счастья, восторга, веселья. О них я уже рассказывал. Вот ведь какая штука – память: она… ну, скажем так. Вам доводилось видеть, как работает электрический дровокол? Впечатляющее приспособление. Распиливаешь бревно на колоды нужной длины, помещаешь колоду в желоб, ногой жмешь на педаль, и колода уезжает под лезвие в форме топора. Дрова получаются аккуратные, расколотые вдоль древесных волокон. К чему я веду? Если жизнь – это поперечное сечение, то память – раскол вдоль волокна, сверху донизу.
Поэтому не продолжать не могу. Хотя вспомнить эту часть мне было труднее всего. Нет, не вспомнить – описать. То был миг частичной утраты моей невинности. Звучит вроде неплохо. Казалось бы, взросление – это необходимый процесс утраты невинности, так? Может, да, а может, и нет. Но есть одна загвоздка: в реальной жизни мы редко предвидим такую утрату, верно? Да и ее последствия тоже.
