Я перестала распинаться. И тоже задумалась. И в моих авантюрных мозгах закрутилась некая сверхпозитивная идея, но вот перевести ее в мысль я не могла. Пока же мне было ясно одно: чем хуже положение клиента, тем на большую сумму страховки его можно будет уломать.
2
Я, морща в раздумье свой сократовский лоб, взяла в руку стопку с валерьянкой. Но опрокинуть эту гадость в глотку не торопилась.
Нюхнув противный запах, прущий из стопки, я поморщилась и продолжила запугивать и без того истерящего клиента, доводя его до нужной кондиции:
- Вам, Андрей Яковлевич, припендюрят еще и "нанесение ущерба здоровью средней тяжести", и даже "причинение тяжких телесных увечий". Впаяют нехилый срок. Бульварная пресса будет орать о процессе века. И на века Ваше имя впишут во все учебники по биологии. Может, Вашей фамилией назовут этот феномен, например: синдром дрейфующего гена седьмой хромосомы гомозиготной аномалии по мутантному аллелю Хорькоффа. Как Вам такой вклад в мировую науку?
- Никак!
- Зато Вас каждый будут показывать по телеку.
Я показала руками, облив столешницу содержимым стопки, которую держала в руках, огромный размер экрана упомянутого телека. И продолжила:
- В том числе и по тому, который будет стоять в Вашей камере. Братва на хате Вас сразу зауважает - все-таки ни гопник какой-нибудь мелкий, а настоящий злодей. А коли сумеете подогреть тамошнее начальство, оно устроит Вас на кухню или, скажем, в библиотеку. В общем, уверена - не пропадете.
Хорькофф застонал.
- Думаю, Андрей Яковлевич, с воли Вам тесть будет помогать, - попыталась я его успокоить. - Да и жена в стороне не останется. Пройдет лет восемь-десять и выйдете на свободу. Вы еще совсем молодой. Так что сможете все наверстать и в карьере, и в личной жизни. Главное, чтоб в правильную зону попасть, где за бабки вполне нехило можно перекантоваться.
- Не хочу на зону!
- Зато потом Вам будет о чем рассказать коллегам за бутылочкой коллекционного вискаря. Наверняка Ваш тесть не станет отбирать у Вас фирму, и Вы вернетесь в свой кабинет живым и здоровым. Ну, может, с выколотым бандитской заточкой правым глазом и шрамами на левой щеке. Так ведь шрамы мужчин украшают. Все столичные девки будут Ваши. Особенно, если на гитаре научитесь песни про романтические приключения блатарей играть. Ну там: "По тундре", "Мурку" и так далее.
Я встала, откашлялась и забацала чечетку, припевая:
Хорькофф достойно оценил мои таланты певицы и танцовщицы - скривился, будто его шилом в мошонку ткнули, и сквозь зубы выдавил из себя:
- Спасибо, обнадежили.
Видимо, перспектива провести десять лет на зоне вовсе не казалась ему "романтическим приключением".
- Это, конечно, самый оптимистический вариант, - заявила я, садясь. - Возможно, на волне народного негодования с Вами решат разобраться народные мстители в лице депутатов Госдумы. Впрочем, и от них можно отмазаться, если Ваши зомби не выйдут на вольную охоту... Не понимаю, как Вы еще только тут до сегодняшнего дня в покое работали, не пойму.
- Какой покой?! Живем, как на пороховой бочке.
Хорькофф шумно вздохнул, с тоской глянул на прострелянную фотографию и убрал ее в ящик стола.
- Зато дисциплина, небось, у вас тут на уровне, - предположила я.
- Любой мой приказ исполняется беспрекословно. Если прикажу сотрудникам, чтоб из окна выбросились, только спросят в какое именно окно кидаться.
Хорькофф подошел к окну, окинул тоскливым взглядом мостовую (может, представляя, что уже лежит там - весь разбившийся в лепешку) и добавил:
- А вот без приказа действуют только в рамках служебных обязанностей. Приходится в директивном порядке заставлять людей расходиться после работы по домам, мыться, бриться, переодеваться и чистить обувь.
- Короче, все жили счастливо и превратились в зомби в один день.
Хорькофф вернулся за стол и опустошил стопку. Но этого ему показалось мало, и он хлебнул прямо из горлышка бутылки.
Я неодобрительно покачала головой и демонстративно поставила свою безутешно пролитую стопку "Слезы Святого Валериана" на стол, стукнув по нему дном: мол, хорош гулять, братва, пора и делом заняться.
- И во всем виноват я - доверчивый дуболом, поверивший в сказочку Леонтовича, - сказал Хорькофф. - Еще неделя-другая и разразится такая буря... такая бу-у-у-ря...
"А ведь, пожалуй, ему и впрямь самый настоящий русский пипец - глубочайший и беспросветнейший, от которого только чудо спасти может. Ну а чем я не чудотворщица?" - подумалось мне.
И вдруг идея, которая уже не одну минуту плавала в виде бесформенного желе в моих мозгах, начала резко выкристаллизоваться в коммерческое предложение. Детали еще не оформились, но суть вопроса стала мне полностью ясна.
