— Но зачем? — задала она вопрос, на который Данилов никак не мог ответить сам, — зачем?!
— Не знаю.
— А машина? Она должна была тебя… убить?
— Думаю, что нет, — произнес он задумчиво, — убить машиной — очень ненадежный способ. Можно сильно ударить, покалечить, изуродовать, но нет никаких гарантий, что человек, которого сбила машина, непременно умрет. Мне кажется, что дело вовсе не в моей смерти…
— Но даже если бы она тебя просто покалечила, — закричала Марта, — все равно тебя увезли бы в больницу и ты не прочитал бы этого дурацкого послания на зеркале!
— Я думаю, что он — или она — видел, что меня не покалечил.
Марта замерла перед ним столбиком, как суслик в свете автомобильных фар. И глаза у нее стали круглые, тоже как у суслика.
— Как… видел?
— Очень просто. Он заехал за угол, припарковал машину и вернулся посмотреть на плоды трудов своих.
— Он… видел нас? Видел, как мы там ковырялись? В снегу?!
— Думаю, что да. А потом он приехал сюда, влез на балкон и написал, что я виноват. Чтобы я получил сполна.
— Почему ты решил, что он влез после того, как стукнул тебя машиной? Зачем было лезть, когда времени совсем не оставалось и ты мог в любой момент вернуться?!
— В спальне на полу снег с ботинка. Снег бы растаял, если бы лежал долго. Он ушел за несколько минут до нас. Снег не успел растаять.
Марта стиснула кулачки.
— Данилов, иди в милицию.
— Хочешь вина, Мартышка? Или тебе нельзя?
— Ты уже спрашивал. Мне можно.
Он действительно спрашивал, только теперь ему казалось, что его вопрос и ее ответ были в другой жизни. Он задавал этот вопрос в пятницу вечером. А сегодня вечер среды. Вот как. Полвека прошло.
— Он тебя изведет, этот придурок! — проговорила Марта, и голос у нее опять задрожал. — Ты же сам сказал, что тебе показалось, что ты сумасшедший! Так нельзя. С этим нужно что-то делать.
— С этим как раз ничего не нужно делать. Мне двадцать пять лет кажется, что я сумасшедший.
— Данилов! — Она, даже ногой топнула.
— Что?
— Ничего.
— Вот именно, — сказал он и улыбнулся.
Если бы не Марта, сегодня ночью он бы точно сошел с ума. Она даже не подозревает, как близко это подошло к нему и каким свободным и счастливым — несмотря ни на что — он чувствует себя сейчас, просто потому, что это опять прошло мимо. Пока.
Он глотнул вина и закурил новую сигарету. Марта положила ему мяса.
— Только оно остыло, наверное. Хочешь, я подогрею?
— Нет, спасибо.
— Если на зеркале помада, значит, это женщина. Правильно, Данилов?
— Нет. Не правильно.
— Почему?
Он улыбнулся, сморщив сухие губы. Как обычно — он сам и не думал улыбаться. Улыбнулись только губы.
— В моей квартире батарея французских духов и полка с кружевным бельем. Это не означает, что я женщина.
Марта покраснела. Духи и белье принадлежали ей. Она привезла к нему кое-какое свое барахлишко, когда поняла, что, оставаясь у него ночевать, утром не знает, во что переодеться. Было не только белье. Были джинсы, майки, свитер и даже один офисный костюм, на всякий случай.
— Все равно ты не носишь в кармане мою губную помаду.
— Не ношу. Но если бы ты ее уронила или потеряла, я бы подобрал ее и положил в карман.
Что-то промелькнуло у него в голове, связанное с этой помадой.
Промелькнуло слишком быстро, и он не успел понять, что именно.
Да. Если бы Марта уронила помаду, он поднял бы ее и положил в карман.
Данилов замер, пытаясь вернуть мелькнувшую мысль-воспоминание, но безуспешно.
— Данилов, если ты не хочешь идти в милицию, ты должен в конце концов сесть и подумать серьезно, — сказала она назидательным тоном, как будто до этого он думал несерьезно! — У тебя есть враги? Какие-нибудь ужасные, смертельные враги, как в кино?
— В кино? — переспросил Данилов.
— У каждого горца есть свой враг, поэтому каждый уважающий себя горец носит под подкладкой плаща двухметровый меч. Чтобы ему не отрубили голову. В конце должен остаться только один.
— У меня нет двухметрового меча под подкладкой, — признался Данилов с сожалением, — но у меня есть блокнот и ручка.
— Какая ручка? — не поняла Марта.
— «Паркер», — сказал Данилов, — поставь кофе.
Из кабинета он принес записную книжку и ручку. Он привык записывать все, что ему было необходимо для работы и жизни. Даже то, что нужно купить апельсины, он всегда записывал. Это началось еще в школе и продолжалось всю жизнь.
— Значит, так. Корчагин, Таня Катко и Ирина, это мои сотрудники, — он строчил в блокноте, — они знали, что я строю дом для Кольцовых, и знали, что в субботу утром я должен там быть. Лида, Веник и Знаменская тоже знали. Они все звонили в пятницу в офис, и Ира им сообщила, что я собираюсь на Рижское шоссе.
Грозовский не звонил и вообще про Кольцова знать не мог, тем не менее откуда-то знает.
— Слухом земля полнится, — сказала Марта и подлила Данилову вина.
— Может, так, а может, и не так. Что за странные слухи, которые просочились, как раз когда дачу разгромили? Почему они раньше не просочились? Почему Марк меня только сейчас спросил?
Марта пожала плечами.
