Глеб жил с Андрюхой, другом, которого знал с самого детства. Оба они были родом из одного небольшого городка в области. Они перебрались в Челябинск примерно в одно и то же время и решили вместе снимать жилье – так каждому доставалось по собственной комнате, платить приходилось заметно меньше, чем за отдельную квартиру. Плюс не нужно было как-то уживаться с чужими людьми. Несмотря на то, что Глеб вечно витал где-то в облаках и строил из себя творческого интеллигента, тогда как Андрей был куда более приземленным и конкретным в плане своих стремлений и потребностей – он, как-никак, был водителем, настоящим шофером из баек и анекдотов – они все-таки на протяжении многих лет оставались хорошими приятелями, а это чего-то да стоит!
Когда у Глеба кончались деньги, друг никогда не отказывал в помощи, и не устраивал сцен, если сосед не мог вовремя собрать свою долю квартплаты. Пару недель назад музыкант в очередной раз попросил приятеля о небольшом одолжении. Тот в ответ на просьбу кивнул – мол, хорошо, без проблем – но по залегшим на лбу морщинам складок, по тихому вздоху и по тому, как сосед старательно избегал смотреть ему в глаза, Глеб понял, что дальше так продолжаться не может. В конце концов, он же взрослый человек – ему стыдно было постоянно клянчить деньги то у друзей, то у родителей. Тем горше было Глебу, что речь шла о небольшой, в общем-то, по тогдашним меркам, сумме: за комнату он отдавал всего по пять тысяч рублей в месяц. Это было дешево по сравнению с другим жильем, а все потому что район был далеко не самым лучшим, да и сама многоэтажка, так сказать, не фонтан: самый новый дом в округе был построен лет двадцать назад, а большинство и еще раньше. С тех пор здесь мало что изменилось – разве что деревья стали выше, фасады – грязнее, а машин – больше. Ремонт в их квартире тоже, судя по всему, случался лишь много лет назад – здесь еще до сих пор стояли старые деревянные окна и блестящая лаком, но все равно неказистая мебель из советского прошлого. Ребята не жаловались – пусть лучше так, чем выкладывать в два, в три раза больше за чистые обои в новостройках у черта на куличках.
С трудом размыкая веки и позевывая, Глеб окинул взором комнату: на самом видном месте языческими идолами горделиво стояли гитары. Их у молодого человека было две: потертая акустика – «рабочая лошадка», делившая с ним все тяготы и все радости летних скитаний по стране – и идеальная, будто только с завода, черная электруха – для души. Рядом с гитарами прямо на полу стояли старые, громоздкие книжные полки, а сверху на них лежала раскрытая тетрадь с недописанной песней, вся исчирканная исправлениями и какими-то пометками. Глеб поморщился и захлопнул ее. Он задумался, не продать ли одну из гитар: вырученных денег хватило бы где-то до апреля, и тогда ему, пожалуй, не пришлось бы ничего менять в своей жизни. Через мгновение он отмел эту мысль – как можно добровольно отказываться от самого дорогого, что у него есть? Да и вообще, молодой человек прекрасно понимал, что продажа не решит его проблем, а лишь отсрочит неизбежное.
Глеб не был запойным алкоголиком или наркоманом, каковыми рисует музыкантов, особенно таких, как он, общественное мнение, зато он точно был убежденным нонконформистом и всеми фибрами души презирал и ненавидел порядок жизни, который окружающие, судя по всему, считали единственно возможным и правильным. Собственно, одна мысль об устройстве на нормальную работу повергала его в ужас. Он с содроганием представлял, как ему придется выполнять дурацкие, неинтересные задания, связывать себя ненужными, надуманными обязательствами. Ему было тошно от необходимости лебезить перед начальством, чтобы получить свои гроши. Он боялся, что однажды его поглотит трясина отчетов, собраний и прочей гадости, в которой барахтаются все остальные, погружаясь с каждым днем все глубже. Хуже того, он боялся, что привыкнет к комфорту, который дает стабильный доход, и уже не сможет уже отказаться от офисного рабства. Для него это было равносильно тому, чтобы засунуть голову в духовку с включенным газом и чиркнуть спичкой или накинуть на шею петлю и шагнуть с табуретки.
