Люди бесцельно толпились на траве вокруг помоста, казалось, никто не знал, что делать, у всех на лицах было веселое облегчение, как у детей, освободившихся от докучливой обязанности, и это разозлило Томми. Брат Сома Ти пригласил всех сесть в машины и ехать домой пообедать.
— Сегодня у нас твое любимое блюдо, — сказала Сэму его мать. — Жареные цыплята.
— Ну так поедемте, — ответил он, ласково улыбаясь.
— Все тот же Печальный Сэм, — сказала сестра Сэма Пег и подмигнула Томми. — Расшевелил их всех, подбросил им тему для размышлений. Нисколько не изменился, правда?
— Да, нисколько, — ответила Томми.
— Пошли, Сэм, — позвал Ти, — поехали. Никто не тронется с места, пока ты не поедешь.
— Вы поезжайте вперед. — Он взял руку Томми и зажал ее в своих, как когда-то в Канне на Ля-Круазетт; она посмотрела на него с изумлением. — Мы придем домой попозже.
— Но послушай, поедем, какой смысл болтаться здесь?…
— Увидимся дома. Мы пойдем пешком.
— Хочет показать своей милой город, — сказал Тед Барлоу. — Понятно, понятно.
Ти выглядел обескураженным. Его поредевшие волосы были аккуратно разделены пробором.
— Но места в машине хватит всем, ведь ехать полмили, Сэм.
— Мы пройдемся. Поезжайте вперед, — повторил Сэм, притворно нахмурившись. — Отправляйтесь, отправляйтесь.
Улицы были переполнены народом, жители города то и дело окликали его, останавливались, чтобы перекинуться словом и пожелать ему всего хорошего; всем им хотелось еще и еще раз произнести его имя, будто это был талисман, как старая однофранковая монета, которую он всегда носил в правом кармане брюк вместе с перочинным ножом с костяной рукояткой.
— Сэм! — раздавались их голоса в свежем осеннем воздухе. — Сэм… Сэм Дэмон…
Затем, повернув, Сэм и Томми стали подниматься на вершину холма мимо большого белого дома с колоннами и оранжереей, с высокими коваными железными воротами; потом они остались одни на краю поля, простиравшегося вниз, к обрыву у берега реки. По полю, что-то вынюхивая, кружила большая серая собака.
— Сэм, — сказала Томми, — тебя осудят за эту речь.
— Да. Чертовски подходящий случай.
— Эти репортеры записали все до последнего слова.
— Я думаю, что дал им достаточно оснований отправить меня на виселицу. Черт с ними, четыре года я держал свой рот на замке. Но к генералам с двумя звездами никто не прислушивается.
— Это была хорошая речь, — сказала она. — Я рада, что ты высказал все это. Хотя не думаю, что в управлении генерал-адъютанта она вызовет большой восторг.
Сэм презрительно фыркнул:
— После того как придира Кот напишет мне аттестацию, они не дадут под мое начало даже военного склада в каком-нибудь Споку алми-Джанкшен.
— Ох нет, он не может сделать этого! — запротестовала она. — После того как твоя дивизия была упомянута в приказе президента…
— Думаешь, не может? Подожди, и увидишь. Он может сделать все, что ему заблагорассудится. Теперь он там ходит в любимчиках у Макартура. — Он мрачно улыбнулся. — Они понимают друг друга.
Вдалеке, где-то среди тополей и зарослей у реки, послышался одиночный выстрел из ружья. Собака, бегавшая по полю, куда-то пропала.
— Ну что ж, во всяком случае, война кончилась.
— Нет. Ничего еще не кончилось.
— Что именно? — Она посмотрела на него с тревогой.
— Самые большие сражения еще впереди.
Она вспомнила Билла Боудойна, заправлявшего в брюки рубашку в Ист-Хэмптоне под аккомпанемент барабанившего по стеклам дождя.
— Россия? — пробормотала она. Ее сердце сжала щемящая боль. Он покачал головой и сказал:
— Нет. Я не знаю. Дело не в этом, а в нас. Здесь. Между теми, кто хочет, чтобы мы были демократией — настоящей, а не показной, не витринной, — и теми, кто хочет, чтобы мы были великой державой, теми, кто в фуражках с шитьем и прочими побрякушками.
Снова раздался выстрел из ружья, по реке прокатилось многократное эхо.
— Какой-нибудь мальчишка с дробовиком, — заметил он рассеянно. — Никакой разрядки после этой войны нет и не будет.
Она наклонила голову.
— В данный момент эта мысль звучит для меня неубедительно.
— Я понимаю. Со мной тоже было так. Но факт остается фактом. Люди остаются такими, какими были: запуганными и мстительными, алчными и забывчивыми. И все, что ты можешь сделать, это быть самим собой, делать то, на что способен, и надеяться на лучшее. Довольно скучная философия, правда? Особенно если сравнить ее, например, с философией Мессенджейла. Этот вознесся на вершину и формирует мнения миллионов.
— Нет, не может быть, — произнесла она с оттенком горечи. — Ты говоришь так просто потому, что невероятно устал, и потому тебе кажется, что этому не будет конца…
Сэм улыбнулся, но в его глазах таилось сомнение.
— Томми! — Он снова взял ее за руку, но на этот раз по-другому. — Томми, я надеюсь, ты пойдешь со мной домой. Я хочу, чтобы ты пошла, разумеется, если ты сама желаешь. Я не знаю, как ты относишься ко всему этому…
