Никаких связей. Зато есть хоть какая-то реакция.
- Какое место в песочнице вызывает больше напряжения?
- Как ни странно солнце. А еще обезьяны раздражают. Давайте я их вообще уберу, не знаю, зачем поставил.
Интересно, от чего он хочет отказаться? Что вычеркивает из своей жизни? Такие милые хулиганистые мордашки. Две обезьяны... Двое детей... До меня доходит.
- Орстен... а сколько лет вашим детям?
- Сыну четырнадцать, дочке шесть.
Молчу. Жду, дойдет ли до него самого? Переводит взгляд на фигурку в своей руке, затем на меня.
- На что вы намекаете? Мои дети совершенно не похожи на обезьян, они воспитанные и сдержанные, какими и должны быть дети.
Ага. Или отказывается от своей детской, спонтанной, уязвимой части, или проблемы с реальными детьми.
- Что случилось в вашей жизни четырнадцать лет назад?
- Ничего...
- Вашему сыну четырнадцать.
- А, ну да. Но это же не что-то... особенное.
- А еще у вас живот тогда же болеть начал.
- Это совпадение.
- Серьезно?
- Я не понимаю, к чему вы клоните. Скажите прямо.
- Я прямо говорю вам о том, что рождение сына и появление симптома связаны между собой. А вот почему - только вы можете мне объяснить... Как отцовство повлияло на вас? Будьте уже честны с самим собой!
Он долго молчит.
- Вы правы, у меня действительно есть с ним некоторые недоразумения. Он не хочет вести себя, как мужчина. Бесконечно дерзит, спорит, плачет. Я не могу выбить из него эту дурь и беспокоюсь о том, каким человеком он станет. Если подумать, - его глаза расширяются. - Чем хуже у нас с ним отношения, тем чаще мои приступы... Это факт! Никогда бы не подумал... Но я не понимаю, как это может быть связано! Объясните, вы явно что-то знаете!
В его голосе звучит приказ. Который не может быть выполнен. Если он получит ответ из моих рук - это не уберет симптом. Каждый должен пережить свое осознание сам.
- Почему боль появилась сразу, как только он родился? Не сейчас, когда отношения напряженные, а сразу. Почему?
- Я не хотел сына.
Честно. Искренне. Но мало.
- Идите глубже в темную часть своей души. Почему вы не хотели сына?
- Потому что не хотел воспитывать мальчика. Я помню, как со мной обращался отец. Я не хотел быть таким же. Хотя я все равно делаю то же самое....
Орстен вновь замолкает, и мне кажется, что мы достигли предела его возможностей на данный момент. Мне есть куда его тащить дальше. Но то, что он уже озвучил, слишком сильно для него. Ведь не умеют здесь люди выдерживать интенсивные эмоции. Тем более военные, из которых в детстве эмоциональную дурь выбивали, чтобы был настоящим мужчиной... Поэтому сейчас торможу с давлением и пробую его поддержать. Максимально мягко и бережно.
- Что вы чувствуете сейчас?
- Боль. Это привычно. Тоску... не знаю, как назвать... Мне не нравится то, о чем мы говорим. Так и должно быть?
- Да. Вы переводите боль вашего тела в душу. Душе должно быть от этого плохо. Это нормально.
- Это так странно... и непривычно. Но теперь я верю, что вы сможете помочь. Ася... мне не хватает слов, чтобы сказать, как сильно мне сейчас некомфортно.
- Как точнее сказать? Это вина? Печаль? Злость? Обида? Стыд? Бессилие?
- Я боюсь, Ася. Думать, что всю жизнь ошибался. Страх, вот что я чувствую. Больше всего мне хочется сейчас уйти и никогда больше не возвращаться к вам.
- Хорошо, что вы это говорите.
- Я приду. Я умею заставлять себя терпеть боль... даже душевную. До встречи.
- До встречи.
Фотографирую его песочную композицию, чтобы потом обсудить ее подробнее. Разбираю фигурки по своим местам, машинально отмечаю, что солнце - это символ Отца. Ох, не простая мне работа предстоит. Но сдвинулись мы серьезно, и это радует. Какая я все-таки молодец! Возвращаюсь домой и вновь чувствую себя первоклашкой, пока выписываю на листочек названия основных костей скелета на русском. Есть время быть сильной, есть время быть слабой. И в этом равновесие мира.
