Вот так все и произошло. Ты думаешь, мы было страшно, стыдно? Нет, я была счастлива. С одной стороны, удивлялась: я наконец понравилась. Моя маленькая грудь, неприметная внешность, оказывается, не были помехой. Другие мысли вились в моей голове: «Вот какая я: соблазнила женатого мужчину! Я теперь женщина! Настоящая женщина! Завидуйте мне все-е-е! И не чета мне его женка в желтом файдешине! Он предпочел меня, меня! Я ль на свете всех милее?» Все во мне пело.
Потом он поцеловал меня и велел помыться, особенно «там». Чтобы от меня, по его словам, не пахло мужчиной. Мне стало не по себе. Что-то смутное стало терзать меня. Я вымылась, оделась и, стараясь не встречаться с Алексеем Петровичем взглядом, вышла из ванной. Потом мы спустились на первый этаж, он так же галантно посадил меня в машину. Всю дорогу я чувствовала у себя на бедре его пальцы. Его голодные, ненасытные пальцы, которым было мало. Они смущали меня, напоминали о том, что только что случилось.
Я поднималась по лестнице и боялась, что родители заметят, что со мной что-то случилось. Что они тогда со мной сделают? Как плохо я знала своих родителей!
Я не догадывалась, какая беда меня ждет. И лучше бы родители узнали сразу, в тот же день. Может, и не было бы таких последствий.
Было поздно, но дома не ужинали, ждали меня. Отец сразу набросился на меня:
– Что ты так долго? Что случилось, Нинон?
Мать сидела вялая, в последнее время часто была такая: все жаловалась, что неможется.
Я соврала:
– Да заговорились просто. Про ударников – зря вы волновались. Ничего про тебя он и не спросил. Успокойся, папка.
И это была правда: я думала, что Гумерова интересовала только я. Моя личность, мои мысли, мое мнение.
Отец пытался еще расспрашивать, но я беспечно разводила руками: мол, добавить нечего. Мать с сомнением рассматривала меня, но ничего не говорила. Наверняка что-то почувствовала, но не сказала.
На следующий день я встала, позавтракала и пошла в школу, виду не подала, что не спала полночи – переживала. И стыдно было, и страшно – что будет дальше? Подумав хорошенько, я засомневалась, что так уж ли «ничего такого не произошло», как уверял Гумеров. Мать со мной о таких вещах не говорила, но все же мораль никто не отменял: ложиться с мужчиной в постель надо после свадьбы. Я уже пожалела о том, что случилось, и стала думать о том, как бы все это забылось, как бы сделать так, чтобы никогда больше не видеть Гумерова? И желание это, надо тебе сказать, сбылось, но не так, как я себе это представляла…
Увидев девчонок, я поняла, что и обида на них, и мои ночные страхи улетучилась: да что эти дети понимают? И грудь у меня какая надо. Что там Кира напридумывала! Алексей Петрович очень даже оценил. Мне захотелось все им рассказать, во всех подробностях. Похвастаться своей взрослостью. Увидеть, как Кира стреляет своими черными глазами, лопается от зависти, как Тата хлопает ресницами, как ей не хватает слов от удивления. Но я не могла… Это была моя тайна. Тайна, которая меня и сгубила.
После школы мы с Татой и Кирой побежали в Третьяковку на выставку лучших произведений советских художников. Я так мечтала попасть сюда, но сейчас брела вслед за подругами и ничего не замечала, думала только о Гумерове и о том, что случилось. Чувства мои снова перемешались. Все во мне горело, будоражило меня. Было и стыдно, и неловко, и страшно. Но в то же время я была немножко горда собой. Я теперь – женщина! Девчонки не могли не заметить моего состояния. Они допытывались: что, Нинка? Что? Что случилось? Чего ты какая-то… стеклянная? Но я отнекивалась. Одна Кира прищурила глаз и покачала головой, словно говоря: так я тебе и поверила. Смотри, Нинка, берегись! Меня несло с моими фантазиями, я заговорила словами Гумерова:
– Вот, например, мы сейчас бьемся, чтобы ткани наши были сродни произведениям искусства. И советская графика – она очень влияет на то, каким будет наш текстиль. Связь очень, я бы даже сказала, явная.
– Ой… ты чего это так заговорила? – Даже Тата заметила, что что-то со мной произошло.
Как в дурмане пролетело несколько недель. Я не верила происходящему. После школы Алексей Петрович ждал меня в соседнем переулке, нетерпеливо постукивая по рулю своими красивыми пальцами, и вез на квартиру. Временно нашу квартиру, как он говорил. По дороге расспрашивал меня обо всем, как я жила эти дни без него, что читала, что запомнилось. Казалось, его интересовало все, даже мое детство, первые воспоминания. Алексей Петрович был таким внимательным ко мне, как никто никогда, даже папка. Спрашивал такое самое сокровенное, о котором никто про меня не догадывался. Он за короткое время всю меня почувствовал и понял. Даже как-то попросил принести мои детские фотографии, очень внимательно их рассматривал. На второе свидание принес мне шелковое белье. Потом я прятала его у себя в комнате и вешала сушиться на батарею под полотенце, чтобы мать не нашла.
