– Графина Мирабо получила одно из редких приглашений и захотела пойти, а меня прихватила в качестве компаньонки. Но не очень-то она во мне нуждается. Со всем справляется сама.
– О! Где же она?
– Сидит в углу, возле стеночки. Если посмотришь туда, откуда пришел, и как следует вытянешь шею, то увидишь парик в виде башни. Сегодня вид у нее как Марии-Антуанетты. Я вышла на минутку, проветриться. Ей там хорошо, правда ведь? Несколько юных леди практикуются с ней во французском.
– Графиня кажется счастливой, – подтвердил Джонатан, хотя почти и не повернулся в ту сторону. У него было такое чувство, что стоит ему моргнуть, и Томми исчезнет.
Еще одна пауза.
«Бум!» – подумала Томми.
Ей показалось, что воздух между ними нагрелся. Она могла дотронуться до него кончиками пальцев, как до чего-то вещественного. Теплого бархата, например.
Хотя, должно быть, просто горели ее щеки.
«Еще немного – и расплавишься», – сказала себе Томми.
Она обмахнулась веером и задумчиво заметила:
– Джонатан Редмонд в своей естественной среде обитания. Мог бы твой брат Майлс описать это? Так же как он описывает туземцев?
– Я предложу ему твою идею.
– И таким вот образом ты проводишь свои вечера? На ярмарке наследниц.
– Или бегая от преследования наследниц. Это зависит от точки зрения. По крайней мере, моя мать счастлива.
Странно, он говорил вроде бы искренне.
Томми решила проявить сочувствие.
– Какая это, должно быть, жертва – танцевать с юной воспитанной леди Грейс Уэрдингтон… Дважды за один вечер.
Редмонд промолчал. Томми сообразила, что нечаянно выдала себя, и он понял, что она следила за ним.
И довольно долго.
– Это правда. – Джонатан шагнул к ней. Томми сделала шаг назад. – Не знаю, чем я заслужил такое наказание. Ее ясные голубые глаза портят все.
– А золотые локоны – настоящая помеха в поисках жениха. Ее мамаша, должно быть, в отчаянии, что не может подыскать ей подходящую пару.
Джонатан сделал еще шаг вперед, она снова отступила.
– Твое сострадание, Томми, настоящий бальзам на душу. Танцевать так близко от бюста, от которого веет холодом и чопорностью… Нет никакого другого способа описать это великолепие, кроме как нечто невыносимое. То был акт чистейшего милосердия, говорю же тебе.
Теперь им стало весело.
– Как ты, должно быть, настрадался! – с чувством сказала Томми. – Однако я уверена, что тебе уготовано место в раю. Ради ее губ, похожих на розовые бутоны, которые оскорбляют взор.
– Верно. Я предпочитаю целовать губы из лавы и шелка.
Последовала молчаливая пауза, короткая, взаимная и шокирующая, сродни удару по лицу. Томми отодвигалась от Джонатана до тех пор, пока не прижалась бедрами к столу. Ее рука поднялась и коснулась рта. Пальцы так и остались на нижней губе.
Джонатан следил за ней. Слегка нахмурившись, он глазами нашел ее взгляд.
Томми быстро отдернула пальцы и посмотрела в пол. В истории наверняка были моменты, когда кто-то испытывал еще бóльшую неловкость, но Томми не взялась бы спорить на эту тему.
Она вскинула глаза, чтобы доказать, что не из трусливой породы. Джонатан так и продолжал смотреть на нее. Ей даже показалось, что он ни разу не моргнул.
– Из лавы… и… шелка, Джонатан? – повторила Томми недоверчивым шепотом, скрывая радость и удивление. – Ты действительно сказал… «из лавы и…»
– Т-ш-ш. – Джонатан едва сдерживал смех. Томми словно пронзило сладкой мукой. – Я тоже потрясен. Это вырвалось… само собой. Т-ш-ш.
Они всегда чувствовали себя сообщниками в проявлении неуважения привычным нормам и правилам и получали от этого удовольствие. Теперь это чувство было пронизано чем-то острым и опасным. И пугающим.
Если только Томми не получит удовольствия и от этого ощущения.
Она уставилась в галстук Джонатана, чтобы не смотреть ему в глаза. В глаза, которые наблюдали за ней не мигая. Это сеяло в ней панику и одновременно возбуждало.
«Как стена, – подумала Томми. – Он напоминает мне покрытую атласом стену. И я помню, как билось его сердце рядом с моим и как потрясающе шелковиста его кожа. А за этими перламутровыми пуговицами скрывается мускулистая грудь, рельеф которой так и хочется отследить кончиком пальца, отследить путь, который ведет к блаженству».
Она лихорадочно заработала веером. Ей стало неловко от собственных мыслей. Оба не сказали ни слова.
«Шлеп, шлеп, шлеп», – захлопал веер в ее руке. Томми тут же прекратила обмахиваться, увидев, как Джонатан нахмурился.
Вот теперь наступил самый подходящий момент вернуться в бальный зал.
– Звучит так, словно это страшно неудобно – целовать губы… из лавы и шелка, правда ведь? – Вместо возвращения в зал Томми решилась нарушить молчание.
– О, это не только неудобно. Это еще и разрушительно. Боюсь, я не смогу потом снова стать самим собой.
Он, как всегда, не полез за словом в карман. Для нее это стало очередным ходом в их шахматной партии.
«Ваш ход, пожалуйста».
