И теперь каждый день после работы он отправлялся фотографировать старые подъезды, замысловатые чердачные окошки, балясины балконов, прогнившие лестницы, замшелые мокрые стены, тощие берёзки, проросшие в трещинах эркеров, запылённые гипсовые розетки над окнами и прочие архитектурные излишества. Иван торопился: практически все жилые дома в этом квартале должны были быть выселены и капитально отреставрированы, после чего превращены, скорее всего, в частные и государственные конторы.
В июне 1997 года треть домов уже стояла в строительных лесах; оконные проёмы чернели в отсутствии стёкол, а из открытых настежь подъездов пахло склепом. Раз в сутки с какой-нибудь из стен обязательно отламывался кусок старой штукатурки и глухо брякался об асфальт. Цоколь же как будто сам выплёвывал из-под своей замшелой шкуры по несколько надоевших кирпичей в день.
Старина не хотела соседствовать с новомодными офисами, охраняемыми гипсовыми атлантами, только что грубо отлитыми в недорогой мастерской по соседству. Старина не хотела смотреть на длинную очередь лимузинов, царапающих себе бока при заезде в изящные узкие арки, предназначенные для ухищрений извозчиков конных экипажей. Старина задыхалась в выхлопном смраде Садового кольца. И, наконец, местная старина продавала себя в ближайший антикварный магазин на Сретенку, имея робкую надежду удачно перекочевать в другой район Москвы к новым хозяевам, дабы хоть как-то продлить себе жизнь.
Иван стремился сохранить эту старину на своих фотографиях, но она упорно, день за днём, осыпалась, гнила, отламывалась.
В конце одной из таких прогулок молодой человек оказался в том самом антикварном магазине перед уставшим зеркалом.
Кроме зеркала здесь вообще было море интересных вещей: вазочки и вазы, целый полк медных и латунных самоваров, чёрно-белые фотографии на картонках с позолоченными ободками, монеты, перламутровые пуговицы, книги в кожаных переплётах, сундучки и шкатулки… Была даже круглая двухэтажная гусятница: на верхнем этаже покоился гусь, а на нижний, через специальные изящные желобки, утекал излишний жир (вся конструкция, благодаря своей идеальной обтекаемости и блеску, напомнила Ивану летающую тарелку).
Из-под стекла витрины можно было самостоятельно вынимать стопки потрёпанных открыток.
Дулёвские фарфоровые досочки для сыра, люстры и подсвечники красовались на стеллажах за спинами продавщиц.
Но больше всего Ивана заинтриговали старинные кружева, безнадёжно пожелтевшие и как будто рассыпающиеся от сухости в руках, маленькие тёмные шляпки, тоненькие перчатки, театральные сумочки, щедро украшенные вышивкой бисером и стеклярусом, несколько светлых ажурных шалей, висящих на манекене в углу, и дюжина тщательно выглаженных носовых платков нежно-розового (бывшего когда-то нежно-розовым) цвета.
Материя, из которой были сотканы эти платки, не имела для Ивана названия. Она была настолько тонкой и невесомой, что, казалось, если подбросить такой платок, он не упадёт тут же, а будет долго кружиться в воздухе, как пёрышко, описывая круги.
А потом, подвластный порыву ветра, улетит прочь.
Иван стал рисовать в своём воображении дам прошлого века, которым когда-то всё это могло принадлежать…
У стены, за прилавком, он увидел зонтик от солнца с бамбуковой лакированной ручкой и кожаные ботиночки на стоптанных каблуках с частой шнуровкой.
Среди фотографий и открыток под стеклом лежали два рисунка, выполненные пером на простых линованных листах: наверное, какой-то студент на лекции, распотрошив свою тетрадь, небрежно изобразил двух своих подружек на прогулке – шляпки, зонтики, такие же высокие зашнурованные ботиночки, пышные юбки, отороченные кружевами, волосы обеих заплетены в тугие косы. Под рисунком стояла неразборчивая подпись и дата 1897 год…
Ивана осенила мысль: дома и дворы – это только часть тех коротеньких переулков, по которым он бродит уже месяц, а ведь были ещё и люди, которые почти два столетия жили в этих домах, смотрели из окон на эти дворы, стучали каблучками по этим ныне прогнившим лестницам сырых подъездов…
Живые люди!..
Дамы, барышни, гимназисты, кавалеры, пьяные извозчики, пузатые приказчики в лавках… Ведь были ещё и люди… И, наверное, не только дома создавали лицо тогдашней Москвы, но ещё и люди, их «заполнявшие». Дома без этих людей – просто бездушные стены, пусть даже и с очень красивыми фасадами.
Мысль эта посетила архитекторскую голову 4 июля 1997 года по московскому времени.
Утром следующего дня Иван достал у всемогущего начальства адреса всех домов данного квартала, приговорённых к капитальному ремонту уже эти летом, и заявил о своём намерении снять на месяц квартиру или комнату в одном из этих издыхающих особняков.
