Но что делать ему, Вальдемару? С их властью он не сработается, она будет так же чужда ему, как сегодня чужды коммунисты. Мгла... Какое счастье, что он устоял перед искушением и они с Анютой не успели завести детей.
Никанорыч ждал лета. Он чувствовал, что заедает чужой век, дожевывает свои дни, и свыкся с мыслью, что пришла пора. Но не летом, нет. Он думал о снежинках, которые перестанут таять на его лице. Это был символ покоя, подготовка к встрече с вечностью.
Но интерес к жизни не угас, новостные программы телевидения смотрел от и до, порой поражаясь странной перекличке эпох. Когда доламывали имперскую Россию, в контрольном отделе Союза городов ему попалось на глаза начатое еще до войны двухтомное «Дело Госконтроля Российской империи о направлении контролера в Комиссию по приемке вооружения в США». Четыреста листов мелованной бумаги с пометками «Не одобрено» только из-за опечатки в каком-нибудь одном-единственном слове, — будто нарочно делали эти опечатки! Отношение по «Делу» так и не было подписано, наверняка включение в Комиссию контролера кого-то не устраивало, и «Дело» волокитили до Февральской революции, пока оно не потеряло смысл. К концу перестройки, когда многое прояснилось, опытный по части чиновных уловок Никанорыч без труда угадывал такую же тактику в «телодвижениях» Горбачева. Очень, очень похоже.
Были и другие параллели. После Февральской революции контрольный отдел Союза городов стал расползаться. Вдруг обнаружилось, что большинство его сотрудников — партейные. Кадеты, эсеры, меньшевики, даже большевик. После отречения царя и крушения империи все они кинулись выискивать безопасные и хлебные местечки под крылом другой, непонятно какой власти. Кое-кто и Никанорыча соблазнял райскими кущами, однако, вдоволь хватив странствий, он суетиться на жизненном поприще опасался, и его поставили на обезлюдевший отдел последующей ревизии. Помнится, Галкин, тот самый единственный большевик, назвал его тупым мерином — ладно, пусть тупой, но почему мерин? — который в одиночку и неизвестно куда тащит груженый воз. Но именно этот отдел потом перевели в Москву, и начальник взял к себе помощником Никанорыча. Правда, и Галкин не промахнулся. Впоследствии стал «всего-навсего» Председателем Верховного суда СССР.
«Вот и сейчас чиновники засуетились, как тараканы на горячей сковородке, — думал Никанорыч. — В ту пору царь отрекся, а теперь монополию КПСС отменили, тоже ведь царствовала. И значит, власть вот-вот сменится. Нет ничего нового под луной, все повторяется».
Но коли все повторяется, ему тоже надо бы пораскинуть мозгами о завтрашнем дне, наложить сумятицу прежнего российского государственного кораблекрушения на нынешний день. Оно понятно, лично для него теперешние передряги значения уже не имеют. Но Анюта, его земное, да и духовное продолжение...
В наследство он ей ничего не оставит — только патефон «Май мастер войс» с испанскими пластинками и маленькой железной коробочкой нетронутых патефонных иголок, таких сейчас не найдешь, не делают. Патефон у Саши, но договорились: он его не продаст, пусть станет семейной реликвией, памятью об отце и деде... А шкаф-то пришлось продать. Этот тонкий, с тремя закрытыми полками сейф из красного дерева достался Крыльцовым от прежнего хозяина этого дома. Почему сейф? Целый год Никанорыч без толку подбирал ключи к трем уключинам — друг над другом — этого странного шкафа, назначение которого было непонятно. Но однажды случайно взялся обеими руками за боковые, вроде бы только для красоты рейки, и полки легко повернулись: внутри оказались три ряда отделений для бумаг, которые при открытии шкафа лежали горизонтально, а когда его закрывали, принимали вертикальное положение. Оттого шкаф и был тонким, очень удобным. Никанорыч и Саша стали копаться в книгах, допрашивать мебельщиков, и выяснилось, что это очень редкий образец русского потайного делового шкафа — кто не знает, ни в жисть не откроет, только топором, уключины фальшивые, для обмана. Но пришлось продать...
В потайном книжном шкафу Никанорыч хранил интересные бумаги, скопившиеся за его долгую жизнь, — теперь они в папках на подоконнике, ни Саше, ни Анюте не нужны, исчезнут вместе с их обладателем. Не сожгут их, нет, и в мусор не выкинут. Но старая одежда, личные бумаги имеют странное свойство как-то незаметно, без пышных похорон исчезать, растворяться во времени... Кстати, а почему это он ничего не оставит Анюте в наследство? Оставит! И не так уж мало — свой громадный жизненный опыт и духовный замес.
С внучкой Никанорычу повезло несказанно. Нынешнему поколению юные годы выпали суматошными, только успевай крутиться. Дома лишь едят да спят, — всеми мыслями, всей душой где-то там, где идет жадное познание мира. Саша в молодости, когда жизнь была куда как спокойнее, и тот не находил времени, чтобы задушевно побеседовать с отцом. Анюта, наверное, исключение. Не устает навещать деда, привозит в Кратово новости, которыми снабжает ее Вальдемар, и, кратко изложив их, всегда говорит:
— Дедуля, на чем мы остановились?
