Для Анюты заявление Вальдемара, видимо, было неожиданным. Она выразительно повела бровью, склонила голову набок:
— Вот так, мимоходом узнаешь, что Валька намерен расстаться с научной карьерой.
Сидевший напротив нее Костя мрачно буркнул:
— Сегодня ты еще много чего узнаешь.
— Та-ак, пошли загадки, — удивилась Анюта. — А между прочим, следующий тост как раз за тебя, твоя очередь исповедоваться. Ты нам новости и преподнесешь.
Костя отрицательно мотнул головой, большим пальцем указал на Регину:
— Пусть она скажет.
Регина мигом вскочила, словно только и ждала этой минуты. Улыбаясь во весь рот, ошарашила:
— А мы уходим в эмиграцию! Отъезжанты!
— В эмиграцию?! — Никанорыч видел, как дрогнул бокал в руке Анюты, вино даже слегка расплескалось. — И куда?
Регина, явно наслаждаясь всеобщим вниманием, с той же очаровательной улыбкой не сказала, а возвестила:
— Ну, в Израиль нас с Костей, понятное дело, не пустят. Из Америки тоже средний палец покажут. — Воскликнула: — Эмигрируем в Ярославль!
Все облегченно вздохнули.
Никанорыч понимал, что эстрадную интермедию студенческого пошиба придумала эта бойкая женщина, страстно желающая быть в центре внимания, и такие забавы были ему не интересны. Но по мере того как развивалась тема эмиграции, его интуитивное беспокойство от непонимания чего-то важного, что происходило за столом, усиливалось. Внешне вроде бы все обычно. Регина объясняла, что в Москве у них забот полон рот, а жить не на что. Потому они уезжают в Ярославль к родственникам Орловых, которые подыскали для Кости подработку на товарной станции. Анюта интересовалась каким-то компьютерным увлечением Кости. Тот отвечал, что вагоны намерен разгружать по ночам, студенческая сноровка не утеряна, а днем будет заниматься любимым делом. И вообще, жизнь в Ярославле спокойнее, чем в Москве, где сплошной бедлам. Регина весело шумела, что в Ярославле у них все будет «огурчики-помидорчики».
Вроде бы заурядно, обычно, не к чему прицепиться. И все же Никанорыч кожей чувствовал, что за рядовыми застольными диалогами кроется второй, нераспознанный смысл, имеющий прямое отношение к неожиданному сбору в Кратове, который без повода устроила Анюта. Только что он с грустью признавался себе, что времени у него осталось слишком мало, не хватит, чтобы дожить до ответов на смутные вопросы, возникшие у него к Анюте. Но сейчас стремление разгадать ее загадку стало насущно важным, и надо что-то делать. Что?
Никанорыч поднялся, приложил руку к сердцу, извинился:
— Друзья мои, с вашего разрешения поднимусь к себе, надобно отдохнуть. Очень приятное было общение. Спасибо. — Глянул на Анюту. — Не забудь со мной попрощаться.
Она развела руками, укоризненно ответила:
— Деду-у-уля!
Орловы уехали раньше, а Вальдемар с Анютой пошли прогуляться по знакомому маршруту. В глаза бросались перемены: вместо штакетника, позволявшего рассматривать ухоженные садовые участки, всюду символами разобщенности поднялись глухие высокие металлические заборы, любоваться было уже нечем.
— Наверное, только у нас сохранился штакетник, — сказала Анюта. — Ну и слава богу. Зачем от людей отгораживаться?
Они медленно и молча брели по безлюдным дачным улочкам. Великие, грозные события разрушительным шквалом обрушились на страну, в щепы ломая судьбы миллионов людей, и Вальдемар с Анютой чувствовали себя унесенными этим шквальным ветром роковых перемен. Строить планы на завтра было бессмысленно. Оставалось одно — ждать, ждать и ждать.
14
О том, что в День Советской армии намечается патриотический митинг на Тверской, Вальдемар знал задолго до 23 февраля. Но это был тот нечастый случай, когда внешние обстоятельства не требовали от него обязательного присутствия на «мероприятии», чтобы предоставить отчет «со взглядом изнутри». Ни Рыжак, ни куратор Грудзинский, которому Дмитрий с рук на руки передал Вальдемара и который иногда подбрасывал ему деньжат — ни за что, просто так, за готовность выполнить поручение или оказать услугу, — на сей раз не объявились. Видимо, интерес к патриотическим сборищам у «политического прикрытия» рыночных реформ был утерян. Пусть митингуют, пар выпускают впустую, это этап пройденный, повлиять на стремительный бег событий они уже не в силах.
Да и Вальдемару вроде бы не до митингов. Жизнь рушилась.
