Рыжак пристроил его на хлебное место — заместителем начальника городской службы по обменным сделкам с жилплощадью, — видимо, за Петровым изначально, когда только начиналась суета по захвату местной власти, были закреплены доходные квартирные вопросы. Контора неподалеку от Рижского вокзала, в двухэтажном здании, где раньше «сидел» какой-то министерский главк, выселенный за Третье транспортное. Такие выселения стали поветрием. Возможно, еще с предвоенных времен в центральной части Москвы во множестве обосновались всевозможные ведомственные главки, тресты, спецснабы и прочие всесоюзные конторы, оповещая о своем бытии скромными вывесками у входа. В одной из них полжизни трудился отец Вальдемара. Он-то и обратил внимание на любопытное новшество: вдруг, словно по чьей-то негласной команде, из центра одну за другой начали эвакуировать ведомственные конторы, «сидевшие» в первых этажах зданий. Их бывшие «апартаменты» пустовали, зияя глухо занавешенными окнами, словно в ожидании новых «жильцов». По предположению отца, обменная служба Моссовета получила выморочное здание только потому, что оно не на магистрали, а в глубине квартала.
Вальдемару отвели приличный кабинет на втором этаже, рядом с приемной начальника — недавно выписанного в Москву из Средней Азии Тимура Ознабекова, чью «родословную» он выяснить не успел, понял лишь, что без волосатой, даже мохнатой руки переселение в столицу не обошлось. Уже через день после оформления Тимур вызвал Вальдемара:
— Мне надо по делам смотаться домой, недели на две. Садись в мой кабинет и руководи.
В результате он оказался начальником — «факиром на час», как впоследствии называл сам себя.
Сразу принялся входить в курс дела, обзванивать смежников, занимавшихся квартирными делами. В общем, дело пошло. И когда вернулся Ознабеков, Вальдемару было о чем ему доложить. Тимур остался очень доволен. На следующий день позвонил по внутреннему телефону:
— Зайди.
И, намеренно коверкая акцент, давая понять, что говорит не по службе, озадачил:
— Я тэбэ один вещь скажу. Ты грузовик достать можешь?
— Какой грузовик?
— Любой. Доставай грузовик, грузи гарнитур с первого этажа и увози к себе. Будем закупать новую мебель.
Вальдемар обалдел. Вот это порядки! Пораженный, он потом специально созвонился с Андреем из Дома на набережной, встретился с ним под каким-то пустячным предлогом и между делом выяснил, что, оказывается, наступил «момент хапка»: умные люди пользуются безвременьем, чтобы присвоить служебные машины, мебель, даже квартиры. Счастье в кармане! Тимур, учитывая хапковую безнаказанность, подошел к делу с восточным изыском: бери и увози.
Уединившись в своем кабинете, Вальдемар анализировал ситуацию. Тимур проверил его в деле — подходит! — и решил сразу завязать зама на компромате, чтобы развязать себе руки для любых махинаций. Бери гарнитур! А гарнитур неплохой, из небольшой столовой для сотрудников на первом этаже, его и менять-то незачем. Разумеется, брать или не брать — этот вопрос перед Вальдемаром не стоял, в эту сторону он и не думал. Но ясно другое: работать здесь теперь невозможно. Отказ взять гарнитур равнозначен компромату на начальника, который ворует — да, да, ворует! — служебное имущество, и Тимур наверняка начнет выживать из конторы неподобающе честного зама. Начнутся придирки, подставы, пойдут интриги. Размышлял Вальдемар недолго, всего-то минут десять. Затем взял лист бумаги и накатал заявление об увольнении по собственному желанию.
Тимур подписал его с ходу, молча, не взглянув на уже бывшего зама и даже не попрощавшись.
Вечером Вальдемар приехал к Крыльцовым. Анюта и Александр Сергеевич с грустью выслушали его рассказ о диковинных нравах, утвердившихся в коридорах новой власти. И в воздухе, само собой, повис вопрос: «Что дальше?»
Именно над этим вопросом он размышлял, досиживая незадавшуюся «хлебную» должность в своем уже бывшем служебном кабинете. С институтом покончено. Исчезли и перспективы на безболезненное вхождение в рыночную среду, которую они с Рыжаком приближали как могли, скидывая командно-административную систему. Полный абзац! Впрочем, осознания совершенной ошибки не было — он все делал верно, ибо своевременно понял: при коммунистах ему выше кандидата наук подняться не дадут, он беспартийный и вступать в КПСС не желает из принципа. А то, что и сейчас ничего не получается... Что ж, такова се ля ви. Это навоз, грязь новой эпохи, ее смоют волны времени. На память пришел перстень Соломона: «И это пройдет!» Он давно, еще на посиделках в Доме на набережной, начал понимать, что к постсоветской власти рвутся вовсе не идейные свободолюбцы, а искатели профита. Вспомнил, как неуютно чувствовал себя при прогнозном дележе моссоветовских должностей, как ёрзал, слушая откровения межрегионалов в Свердловске, как мучительно двоилось его понимание мира на ужине в «Кропоткинской, 36». Таких идиотизмов в его жизни набиралось уже немало.
