Тогда же, в последние часы недолгой чиновничьей службы, поняв, что новые обстоятельства жизни загнали его в тупик, и всей душой возненавидев мздоимцев, оскверняющих благородную рыночную идею, он пришел к выводу, что сейчас главное — продержаться на плаву, не утонуть в горьком безденежье. И выход из внезапно нахлынувшего бедствия был только один — извоз.
Поэтому не стал отмалчиваться, когда в воздухе повис вопрос «что дальше?», а с уверенностью сказал:
— За две недели службы я понял, что сейчас самая горячка, эта публика — взбесившийся осиный рой. Надо переждать. Сяду на отцовскую «копейку» и займусь извозом.
В тот день было не очень зимно, и он все-таки пошел на патриотический митинг. Хотел глянуть, как противники новой власти, которых он, вообще говоря, не переваривал, даже презирал, считая ущербной просталинской серой массой, жаждущей новых репрессий, — как они будут проклинать теперешних предводителей, в большинстве своем оказавшихся сволочными корыстолюбцами, у которых всё — из выгоды.
Примерно в десять утра Вальдемар вышел из метро на Пушкинской и увидел, что митингёры группируются в устье Тверской, чтобы направиться к месту сбора — где-то около Маяковки. Автомобильное движение перекрыли, ни милиции, ни «воронков» не было, лишь тонкие металлические ограждения перекрывали вход на Тверскую, а за ними виднелась жиденькая цепь блюстителей порядка. Более того, проход по широкому левому тротуару оставался свободным. И когда Пушкинская площадь наполнилась, по нему рванулся какой-то парень с высоко поднятым Андреевским флагом. Толпа зашумела, заволновалась, стала напирать на заграждения. Как ни странно, милицейский кордон уступчиво расступился, исчез, словно растворился. Манифестанты опрокинули заграждения, и людской поток влился в свободное пространство Тверской улицы.
Но неожиданно, раздвигая толпу, от Пушкинской медленно вползла на Тверскую вереница автобусов с омоновцами. И Вальдемар обратил внимание на первую странность: «разгрузившись», автобусы так же медленно уползли на Пушкинскую, а омоновцы, вместо того чтобы перекрыть улицу, растворились, рассосались в глубине дворов, тоже исчезнув с проезжей части. Зачем? Почему? Ответа на эти вопросы не было. Но вопросы возникли и начали смутно беспокоить. Не только Вальдемара.
— Что-то не очень мне это нравится. — На лице Пирожка, шедшего рядом, появилось тревожное выражение.
В людном, но не битком вагоне метро напротив Вальдемара сидел человек, который своим видом «отскакивал» от окружающих: пенсионного возраста, не измятый жизнью, круглолицый, в тонких очках и пирожке с меховой оторочкой. Когда поднимались по эскалатору, заполненному в два ряда, он оказался рядом и, поняв, что у них общие цели, с легкой усмешкой, как бы прощупывая пробным вопросом, обратился к Вальдемару:
— Ну что, будем держаться вместе? Старое базарное правило гласит: в толпе одиночке кисло, хорошо бы, кто прикрывал сзади. Это я с детских послевоенных лет усвоил.
— Я в толпе только на Красной площади бывал, — прикинулся простачком-новичком Вальдемар. — На демонстрациях. А вы, наверное, по ней парадным шагом ходили?
Пирожок, видимо, был удовлетворен пробой и ответил в тон, развернуто, как бы приглашая к обмену мнениями:
— Нет, я не строевик. Всю жизнь штаны в академии протирал: сначала учился, затем лаборатория, потом преподавал. На параде один-единственный раз был. На трибуне. За научные заслуги дали пропуск.
Они вышли на Пушкинскую и остановились вблизи памятника, прикидывая, что делать дальше.
— Интере-есно, как все повернется сегодня, — вслух размышлял Пирожок. — Прошлый год на Девятое мая милиция спокойно пропустила колонны к «Националю», к Вечному огню, там, кстати, и Ельцин с Поповым стояли. Но в тот раз шествие устраивали демократы, я туда по случаю затесался — как не отметить День Победы? Сегодня-то все иное, страны уже нет, власть новая, митинг против Ельцина–Попова. Пропустят ли к Вечному огню? Интере-есно... Две недели назад, в «День митингов» «Трудовую Москву» пустили на Манежную.
— А потом расправились с Никитиным, уволили. Показательно! — откликнулся один из стоявших рядом мужчин, в куртке и шерстяной шапочке, похоже из «всё знающих».
— Кто такой Никитин?
— Полковник, зам Мурашова, нового начальника московской милиции, которого Попов поставил. Кого ж еще на милицию ставить, как не прораба перестройки.
— Не милиция, а полиция, — поправил его приятель. — Милиция в СССР осталась, теперь у нас полиция.
Вальдемар с Пирожком не спеша шагали по середине проезжей части, по разделительной полосе. Они никого не обгоняли, и их никто не обгонял. Неторопливый, разреженный людской поток медленно двигался к Маяковской, где намечался митинг, а потом должен был повернуть назад, в сторону Манежной. День Советской армии! Венки к Вечному огню!
