Смысла перестройки никто не понимал, партийным деятелям институтского масштаба не пришла в голову простая мысль: можно ли вообще перестраиваться по плану? Ничего не меняя, они быстренько сварганили для старых правил новый переплет и все свели к дежурным процедурам: перетряска штатного расписания, призывы активнее поддерживать инициативы, которые конечно же должны быть смелыми, привычная идиотская формула «усиления динамизма» исследовательских работ. Как и положено, суть дела растворили в многословии.
Этой мельтешне завсегдатай курилки Рыжак вынес суровый вердикт:
— Много пейзажа, да мало фуража.
Притихнув, уйдя в тень, когда его диссертацию послали в ВАК, Рыжак после объявления о начале перестройки заметно взбодрился.
Впрочем, в курилке ленивые перестроечные рассуждательства полыхнули страстями раньше, чем в начальственных кабинетах, куда из райкомов спускали формальные директивы. Неизвестно кто и какими способами вбрасывал в эмэнэсовскую среду злоречивые слухи и азартные слухи о слухах, противоречившие партийным банальностям, но эти «разговорчики в строю» парафинили мозги, заставляли вскипать светлые молодые умы. Слово «застой» еще не звучало, однако знающие люди утверждали: якобы горбачевское «углубить» на самом деле подразумевает омоложение кадров брежневской эпохи. Источники этих задорных, освежающих, иногда с дерьмецом вбросов оставались в тайне, и однажды Вальдемар напрямую спросил Рыжака, откуда ему известно о грядущих переменах.
Дмитрий усмехнулся:
— Одна бабушка сказала.
Бабушка, похоже, была человеком серьезней некуда. Пересуды о том, что под знаменами перестройки широко зашагают в завтра молодые и талантливые выдвиженцы, отзывались бурлением чувств, брожением умов и переизбытком самой причудливой риторики, вплоть до шумовых эффектов озорного свойства. Сонное течение институтских будней нарушилось, народ засуетился, обалдело ловил изустные вести, все меньше доверяя пресной прессе и эфирной агитистерике. Теперь слухи обсуждали не только в курилке — кучками или парами гужевались везде и всегда, где и когда удавалось перекинуться мнениями, порой полушепотом. Фон жизни быстро менялся — на глазах. Неясные надежды на обновление всего и вся будоражили, рождая в воображении смелые мечты о стремительных карьерах. Эти мечты в свою очередь уносили подвижников мысли местного масштаба в те близкие, очень близкие времена, когда зарплатные возможности наконец начнут соответствовать бытийным потребностям. Возбуждение на грани повального помешательства! Охотно отдавшись во власть иллюзий, научный подрост вкладывал в пропагандистский лозунг ускорения свой, глубоко личный смысл.
Каждый ждал и жаждал своего случая, своей удачи. Пешки рванулись в ферзи.
Пока только в грезах.
3
Для Вальдемара следующий год выдался суетливым. Горячка началась с того, что в некий самый обычный день в их «апартаменты» заглянул Рыжак и заговорщицки подмигнул, вызывая в курилку.
Чиркнув зажигалкой, начал поучительно и насмешливо:
— Ну как? Вы с Орлом Петровичем уже перестраиваетесь? Отряси прах с ног своих и молись пославшему тебя в мир. С позволения вашей милости дозволю себе дать совет: не зевай. Застрянешь на старте — потом не догонишь.
Делая нечастые затяжки, минут пять развлекал дежурными банальностями, потом перешел к делу, косвенно сославшись на памятный разговор об источнике слухов.
— В субботу намереваюсь навестить бабушку. — И через короткую паузу: — Составишь компанию?
Вальдемар понял, что ему предлагают войти в некий таинственный круг посвященных. Прилив самоуважения был столь мощным, что упоминание о бабушке невольно с внутренним смешком отозвалось воспоминанием о дедушке. Дедушке Крылове: от похвал вскружилась голова. Нет, безусловно, он не жаждал, чтобы Рыжак, этот местный «авторитет», приблизил его. И тем не менее этого ему всегда хотелось. Он был обрадован, польщен и, небрежно пожав одним плечом, ответил:
— Давай.
Они добирались довольно долго. Сначала на метро, потом на автобусе, пока где-то в районе Зюзина не поднялись на четвертый этаж обычного панельного дома, оповестив о своем прибытии трелью дверного звонка.
Встретил их молодой мужчина с черными усами, в красно-белой ковбойке. Извинившись за непринужденную, как он сказал, «пятничную одежду», — иностранец, у них учтивость и этикет в крови! — провел в гостиную с обоями цвета палой листвы, где обеденный стол был подготовлен для чаепития.
Рыжак, воздав должное говорливому жако с пурпурно-красным хвостом, приютившемуся в угловой клетке, отрекомендовал Петрова:
— Вальдемар один из самых перспективных наших эмэнэсов.
— Очень приятно. Алекс Галушка, — протянул руку хозяин. — Корреспондент канадской вечерней газеты.
Он говорил с акцентом, проглатывая одни гласные и растягивая другие, но построение фразы было правильным, слова не прыгали невпопад, как бывает у языковых неофитов.
