Главный герой и его друзья – подростки, пытающиеся найти своё место и счастье в жизни в разгар крушения советской системы. Повесть об очередном потерянном поколении.
Николай Прокопьевич Забелинский, грузный мужчина средних лет с жигулевским пузом, больше обусловленным особенностями метаболизма и спокойным, размеренным образом жизни, нежели страстью к холодненькому и хмельному, пьёт горячий грузинский чай, только что свежезаваренный супругой Ниной Григорьевной, из стеклянного граненого стакана, держа за ручку гравированный батально-эпическими сценами посеребренный подстаканник. Заедает напиток традиционным завтрачным бутербродом с крестьянским маслом и вареной докторской колбасой, откусывает маленькие кусочки и прожёвывает не менее десяти раз, как научили ещё давным-давно в детском саду.
Доев, он поблагодарил жену, приподнялся из-за стола и, шаркая тапками, отправился в свою крепость-убежище – комнату-библиотеку, в которой его ожидал очередной том гигантской эпопеи Марселя Пруста. Но это вечером, после работы, подумал Забелинский, взглянув на книгу на стеклянном журнальном столике, сладостно предвкушая продолжение увлекательного и умного чтения, аккуратно погладив кончиками указательного и среднего пальцев обложку «У Германтов», а затем взял томик в руки, поднес к лицу и, вдохнув, ощутил прекрасный и ни с чем не сравнимый аромат свежего издания.
Лет десять назад Николай Прокопьевич успел познакомиться с первой частью цикла через ярославский самиздат. Скинулись со старыми друзьями и кучей незнакомых людей, среди которых, естественно, по традиции, присутствовал минимум один стукачок (а таковые были везде – на работе, в пивной, в кофейне на набережной, среди соседей и проч., и вычислялись довольно легко, как считал Николай Прокопьевич – они лучше и легче остальных умели налаживать контакты, но гораздо больше их выдавала тщательно скрываемая, но, тем не менее, фальшивая заинтересованность в собеседнике, деле, ситуации и т.п.), профинансировали скопом нелегальный проект «репринта» собрания тридцатых годов, но эта спекуляция заглохла, так как в «Книжном обозрении» анонсировали скорое официальное московское издание. Воочию «крысу» Николай Прокопьевич не видел, но по описаниям друзей все стало понятно.
И вот он здесь, уже третий, желанный том. Кто знает, может быть, засланный казачок повлиял? Выявил потребности, послал запрос, который рассмотрела комиссия и не нашла ничего дурного в Прусте и дала добро на публикацию. Как бы то ни было, все и всегда к лучшему. Ничего умнее, тоньше, глубже я ещё не читал, подумал Забелинский, да и перевод замечательный, много лучше старого.
Хм, а как же Фолкнер? Да, не хуже. Да и наших титанов забывать не стоит – великого бородатого старца, сентиментального врача и гениального недосоциалиста-неврастеника. Как же это сказал однажды мой практически однофамилец – русская литература будет, хотя ее ещё нет, вроде того. А я говорю – была, но ее уже почти нет. Шолохов, Пастернак, Тендряков? Не смешите мои тапочки!
Однако есть же ещё ирландский «Одиссей» – да, именно он, вот что действительно самое умное и глубокое. Но для того чтобы хорошо понять эту книгу, нужно прочитать столько же, сколько уже за плечами, а может и больше. Да и не помешает выучить английский, латынь и французский, чтобы ощутить всю глубину подтекстов и ссылок модерниста. Да, у Джойса много плюсов, а вот смысла маловато, однако отлично умеет он повышать мою, то бишь, читательскую самооценку, да и собой, своими познаниями расчудесно бахвалится, как деревенский пижон в вышиванке, впервые посетивший большой город – мол, смотрите, сколько я всего знаю и как много умею, хотите – станцую? А французы? Ну, эти, как их там – эксгибиционисты и антироманисты, сюрреалисты. Селин, Партр, Камю, Арагорн, Фиан, Жид, десятки других. Очень-очень много новых впечатлений, красочных чувств, открытий о себе и о мире. Пруст ведь тоже француз? Ну да, Марсель же, Массилия, Новая Эллада. Всегда они в авангарде, что в прошлом веке, что сейчас.
Утонув в мягком бархатном кресле в углу, поправив толстые а-ля роговые очки с оправой и дужками желтовато-мраморно-ракушечного цвета, Николай Прокопьевич обозрел свои владения. Все в книгах, стены сплошь уставлены темно-каштановыми стеллажами до потолка и шкафами под них. Тщательно, со вкусом и усердием годами собранная библиотека лучших, отборных и редчайших изданий, которые только можно было найти в Советском Союзе. Даже Толстой, вожделенный 90-томник, который начал коллекционировать отец ещё в тридцатые годы, плюс указатель. Не меньше гордости вызывали уникальные местечковые издания – их можно было найти только через старых друзей в Прибалтике, Средней Азии, Молдавии. На каждую книгу ушло много денег, нервов и времени – такова цена подписки и этого недешевого увлечения в целом.
