– Когда в Фениморе я увидела тебя, идущего ко мне, подумала, что ты красивее всех в зале. А теперь… – лукаво усмехнулась она, – мне даже нравятся рыжие волосы. Если эти волосы – твои.
Гауэйну было плевать на то, как он выглядит. Он прекрасно сознавал, что его титул требует восхищения и уважения и не имеет ничего общего с физическими качествами. Но выражение в глазах Эди вызывало в нем чувство гордости.
Ей нравится его внешность. Эди не из тех женщин, которые гоняются за титулами. И за деньгами тоже.
Она положила голову ему на плечо.
– Все же, я волнуюсь о тебе, Гауэйн. Мой отец всегда был слишком серьезен. Думаю, жизнь нелегка у того, кто не умеет радоваться.
Стантону стало немного не по себе.
– Считаешь, я не умею радоваться?
– Конечно, умеешь. В твоих устах даже пьесы Шекспира звучат забавно на слух такой, как я, которая так и не сумела прочитать хоть одну до конца. Я просто тревожусь, что твоя жизнь будет похоронена под сотнями ежедневных отчетов.
– Сомневаюсь. Прежде всего, рядом с тобой я теряю всякое самообладание, – признался Гауэйн, проводя пальцем по скуле жены. – И плевать я хотел на работу. Бардолф предложил принести папки в экипаж, зная, что я не вслушиваюсь в содержание.
Она села прямее и свела брови.
– Мистер Бардолф не слишком хорошо ко мне относится.
– Не волнуйся из-за него. Важнее другое: как ты относишься ко мне?
Гауэйн с трудом верил, что подобная глупость сорвалась с его губ. Кажется, Эди подрывает его независимость… его мужественность.
– Думаю, хорошо, – улыбнулась Эди.
Но в его глазах все еще таилась тень беспокойства.
– Не тревожься, – сказал он, целуя ее в губы. – У нас будет совершенно другой брак. Жаль, что ни у кого из нас нет достойного примера настоящей супружеской жизни. Мои родители жили бы куда лучше, если бы никогда не встретились.
– Не могу сказать то же самое об отце и Лиле. Они искренне любят друг друга. Просто оба забыли, как… – Она прикусила губу и начала снова: – Он перестал ценить в Лиле все те качества, за которые с самого начала полюбил. Он словно хочет, чтобы она стала такой, как он. И боюсь, по натуре он сухарь.
Гауэйн кивнул.
– И поэтому ужасно сварлив, хотя на самом деле он добрый.
– Я видел, как он сдерживается в крайне раздражающих обстоятельствах, особенно когда имеет дело с идиотами из Банка Англии.
– Но он не смеется над шутками Лилы.
– Обещаю всегда смеяться над твоими шутками, – прошептал Гауэйн.
– Если бы я только знала хоть какие-то, – вздохнула Эди. – У меня только мимолетное и отдаленное знакомство с такого рода остротами, которые тебе нравятся: насчет восставшей плоти и непристойных стрелок.
Она снова устроила голову у него на плече.
– Я с радостью поясню их, – внезапно охрипшим голосом заверил он.
Но Эдит не слушала.
– Я не привыкла ложиться спать поздно и пить вино за обедом, – продолжала она, деликатно зевая. – Можем ли мы найти питьевой воды, Гауэйн? Меня клонит в сон от вина.
– Разумеется.
Стантон вдруг подумал, как легко приобрел привычку пить вино за каждой трапезой, кроме завтрака. Он всегда старался не пить слишком много, опасаясь превратиться в пьяницу и последовать по стопам родителей.
Этот страх герцог никогда не делил с посторонними. Но зная, что не будет ничего таить от жены, решил, что все расскажет Эди… и тут понял, что она заснула.
Гауэйн смотрел на нее. Все планы соблазнить жену пошли прахом. Она свернулась у него под боком и выглядела абсолютно умиротворенной. Первой его реакцией был укол раздражения. Но это несправедливо. Эгоистично. Он сам виноват, что она недосыпает.
Если бы только у него были здесь папки… Но папок не было. И ему нечем было заняться.
Впрочем, это не совсем так. У него есть немного бумаги и перо. Он может прислонить ее к стенке экипажа и заняться делом.
Ни в коем случае. Эдит проснется.
Гауэйн почувствовал пугающее желание защитить ее. Эди устала. Под глазами голубые круги, из-за того что он любил ее ночью.
Держа ее бережно, как стеклянную вазу, он переместился в угол экипажа, откинулся назад, со своей сладостной благоухающей ношей в руках, и принялся рассматривать ее ресницы и губы. Совсем как на балу, где они впервые встретились.
Теперь все изменилось, потому что Эди стала его женой. Он ее первый мужчина и навсегда останется последним. Будет просыпаться каждый день до своей кончины, видеть взгляд этих страстных умных глаз и сталкиваться с суровой честностью, предупредившей, что ему грозит опасность превратиться в сухаря.
Улыбка, таившаяся в углах губ, не была ни язвительной, ни сожалеющей. Эди назвала бы ее радостной.
Руки Гауэйна благодарно сжались вокруг спящей жены.
Он думал о своем браке, пока экипаж мчался по дороге. Он никогда не спал днем. Дневной сон – пустая трата времени.
Вечер уже приближался, и экипаж свернул с почтовой дороги на вымощенную булыжником улицу. Эди проснулась и обнаружила себя в объятиях спящего Гауэйна. Экипаж завернул за угол, направляясь во двор гостиницы. Его руки сжались еще крепче, но он не проснулся, пока она не поцеловала его.
