— Эй ты, «Чехов с нами?»[1], ты откуда взялся? Небось Лакшин, Владимир Яковлевич…
— Лакшину-то меня как раз и не показывали!
— Обожди, ты с какого года? С 90-го? Значит, при Лакшине.
— Владимир Яковлевич еще в редколлегию входил, но уже «Иностранку» принял.
— Вот я и говорю, при нем.
— При нем-то при нем, только меня ему не показывали, иначе мы бы с тобой здесь не встретились.
— Ну, «Чехов с нами?», ты даешь! О Чехове и мимо Лакшина?! Давай, давай, все по порядку…
— Обожди, хоть познакомимся, сама-то ты из каких будешь? Худая какая-то…
— Да я — последняя публикация Юры Апенченко. Все расскажу, не заскучаешь! Но сначала — ты. Я первая спросила!
…Увы, я знаю, да и то не подноготную, только историю десятка своих публикаций в «Знамени», но, пожалуй, каждая из них занимательней, чем сам текст.
А кроме историй публикаций, вокруг каждого журнала еще и сонмище историй неопубликованных вещей, непубликаций!
Экая армада, уверен, поучительнейших сюжетов.
Вот и в истории моих отношений с замечательным журналом, быть может, самое интересное — это история непубликации моей вещи, случайно, через третьи руки попавшей в редакцию, не подозревавшую о существовании еще одного сочинителя.
А дальше, как в романе «Евгений Онегин»…
Сначала я получил великодушную отповедь, из которой узнал, что не всякий меня поймет так, как понял рецензент В. Новиков. Впрочем, сочинение было названо «талантливой неудачей». Спасибо, но я вам не писал. Вместе с возвращенной рукописью (за это действительно спасибо) получил еще и профессиональный совет сделать из этой «неудачи», типа того, или хороший роман, или три удачных рассказа. Да если б я умел хорошие романы писать или удачные рассказы… А в конце уже строго: «Третьего не дано». И подпись.
Дальше опять как в «Онегине». После публикации этой вещицы в соседнем журнале в «Знамени» меня полюбили…
Впрочем, не буду обольщаться, может быть, и не полюбили, чего ради, но влюбить в себя сумели, да еще как. Коллектив располагал для этого богатыми возможностями. А такому обаятельному, интеллигентному и настойчивому главному редактору, каковым был, по моему убеждению, Григорий Яковлевич Бакланов, это и вовсе не стоило трудов.
Едва ли Григорий Яковлевич помнит, а мне-то уж не забыть, как он просто заставил меня написать повесть для своего журнала. Главный редактор сумел вселить в едва начавшего печататься автора уверенность в том, что он, в отличие от господина Журдена, может не только говорить прозой, но и писать.
А потом была чрезвычайно для меня важная публикация рассказа «Куранты бьют», где был «опробован» на публике герой обширного (в моих пределах) сочинения, с которым я возился уже лет двадцать, увязая в сомнениях. Не будь этой публикации, сомнения, кто знает, тянулись бы и поныне…
И вот последний урок.
Герой рассказа, недавно опубликованного в журнале, подлинный мой преподаватель подлинного марксизма-ленинизма. Для оживления своих и без того незабываемых лекций Иван Васильевич любил бросить в аудиторию вопрос: «Партия нас учит к чему?».
Но блеснуть твердой выучкой и задать всего лишь самому себе вопрос: «Иван Васильевич учил нас к чему?» — мне в журнале не позволили, и написанное безграмотным пером было заменено правильной типографской краской: «Иван Васильевич учил нас чему?».
И потому ничего не остается делать, как задать себе юбилейный вопрос: «К чему меня учит журнал „Знамя“?»
Ответов набежало очень много. Предлагаю лишь три, представляющие, на мой взгляд, общественную ценность, и в надежде на похвалу за любовь к цифре «три», в «Знамени», помнится, за это хвалят.
Первое. Не отличай пораженье от победы, найдутся люди, умеющие это сделать получше тебя.
Второе. Дорожи собственными ошибками, не пользуйся без нужды чужими, даже когда их дружески и настойчиво предлагают.
Третье. Выпускнику театрального института дороги заветы бессмертных, и потому и на пороге, и за порогом любимого народом журнала в минуты радости и в дни печали повторяю:
Люби «знамя» в себе, а не себя в «Знамени».
А это уже почти тост!
Всех, кто причастен празднику, — с праздником!
Инна Лиснянская
Однажды в «Знамени» лет пять тому назад я пила кофе. Да, не смейтесь, я действительно пила кофе, и не в отделе поэзии, где подобное со мной все-таки могло случиться, а на самом верху. До этого случая и после него я никогда так высоко не взлетала. Я не вхожу в литературную элиту, чтобы меня журналы приглашали на праздничные мероприятия, а также не вхожу в число авторов, норовящих непременно добраться до редактора или в крайнем случае до его первого зама. Помнится, когда Ярослав Смеляков году в шестидесятом в вестибюле ЦДЛ познакомил меня с Твардовским, тот спросил, почему я, которую он охотно печатает, приходя в «Новый мир», ни разу не поднялась к нему в кабинет. Я смутилась: «Простите меня, Александр Трифонович, но я без приглашения не прихожу. И для чего? С отделом поэзии все у меня хорошо складывается, к чему вас беспокоить?..» — «Ко мне поэты сами ходят, без приглашения», — почему-то задумчиво ответил Твардовский.
