Он снова подошел ко мне и снова поцеловал, как раз в ту минуту, когда я собиралась сказать нечто очень важное. И слова сами собой испарились. Да что это был за человек?! Неужели он всегда делал то, что хотел? Всегда добивался своего?
— Эй, послушай, — опять начала я. — Это надо обдумать. Ты очень славный, но…
Он снова заткнул мне рот поцелуем — таким отчаянным и страстным, что я задохнулась. Потом он взял мое лицо обеими руками, посмотрел в глаза и сказал:
— У тебя на зрачках есть маленькие коричневые пятнышки! Отлично! Рот у тебя — маленький, сладкий и теплый. Шея — длинная и белая. Замечательно. Все, как и должно быть.
Ну, это уж было слишком. Я встала.
— А у тебя растрепанные волосы, — заявила я. — Ты слишком худой. У тебя чересчур длинные руки. Губы у тебя слишком жесткие от игры на трубе, уши торчат, а ноги здоровенные. Единственное хорошее, что в тебе есть — пальцы.
— А что тебе еще нужно? — возразил он. — Отныне они твои.
— Так не пойдет, Бенни, — повторила я. — Если ты хочешь чего-то от женщины, то надо добиваться этого мягко, а не налетать, как бешеный мотоциклист. Похоже, ты можешь пройти сквозь стену.
— Так и есть, — ответил он. — Я могу выпрыгнуть из окна. Показать тебе, как я прыгаю со второго этажа?
Он подошел к окну, открыл его и взобрался на подоконник. Постояв там минутку, он шагнул и исчез. Я услышала стук. Боже, да он был настоящим сумасшедшим! Я в ужасе подбежала к окну.
— Бенни, Бенни! — позвала я. — Ты с ума сошел?
Он стоял на карнизе и опасно раскачивался взад-вперед.
— Прыгать? Только скажи, и я прыгну.
— Возвращайся назад, слышишь?
— Ты будешь вести себя, как я сказал?
— О, господи! Ты же убьешься!
— Ты будешь нежной, ласковой, любящей и все такое?
— Да, да!
— Ладно. Тогда отложим прыжок до другого раза.
Он вернулся в комнату. А я снова села на стул.
— Значит, ты сумасшедший, — пробормотала я. — Никаких сомнений. Ты безумен.
— Только с тобой, Хелен, — ответил он, подходя ближе.
— Да я чуть не умерла от страха.
— Поиграть тебе еще? Или почитать вслух? Я почти плакала.
— Нет. Ради всего святого, ничего не делай. Просто сядь спокойно и посиди хоть пару минут.
— Невозможно.
— Прошу тебя, а то я уйду.
Он схватил меня за руку и заставил встать. Я все еще была так испугана, что непроизвольно прижалась к нему и опустила голову ему на плечо.
— Ты дрожишь, — заметил он, обнимая меня за талию. — Ты и правда дрожишь.
Я закрыла глаза, а руки сами обвились вокруг его шеи.
— О, Бенни, я…
Он поднял мое лицо за подбородок. Я плакала. Он поцеловал мокрую щеку, потом губы. В эту минуту мне действительно была нужна его защита.
— Пойдем, полежи немного.
Он медленно отвел меня к кровати. Мы легли рядом. И вдруг мне показалось, что где-то в комнате тихо играет труба, хотя он был рядом, и я могла потрогать его рукой. Он был спокоен, спокоен, но опасен. Его рука уже была у меня на бедре, потом он прижался ко мне, а пальцы пробрались под юбку. Я знала, что надо встать, но не могла, да и было уже поздно. Мне стало тепло и невероятно приятно, мне казалось, что я пою… пою ту мелодию, которую он играл мне.
— Бенни, ты не должен…
— Должен. Милая маленькая Хелен…
— Нам надо быть осторожными, очень осторожными, — прошептала я.
— Да. Да.
Теперь его длинные руки играли музыку на моем теле. И я ответила ему, поддалась, как поддавалась блестящая труба. Я дотронулась до него так, как только один раз в жизни касалась мужчины. Френсиса. Я чувствовала его возбуждение, он тоже ласкал меня, заставляя гореть от страсти. Мы не спешили. Все происходившее было неизбежным. Каким он умел быть спокойным и нежным, какой огонь зажигал в моем теле! И вот я уже сама прижала его к себе, как будто не хотела ни за что отпустить. Когда он вошел в меня, я вдруг испугалась. Испугалась, но только на мгновение. Потом мы забыли обо всем.
Он вел себя осторожно. Он подарил мне все, и когда наступил оргазм, мне снова показалось, что в комнате играет труба. А после я ощутила себя такой легкой, будто могла летать, как птица. Это было совершенство, не поддающееся ни пониманию, ни описанию.
Через несколько минут я погладила его по лицу, ощутив, как подрагивают его губы. Он улыбался.
— Как это было чудесно.
— Не то слово, — ответила я. — Больше. Это как… как… нет, не знаю.
В следующую секунду он уже стоял посреди комнаты. А я смеялась, смеялась, потому что он пел. Он раскинул руки и пел — чистым, высоким голосом. В словах не было смысла, это была просто песня. Этим Бенни выражал свою невероятную радость, радость жить. А я смеялась и смеялась, пока не смогла воскликнуть:
— Перестань, Бенни, перестань! Он оборвал пение, а я выскочила полуголая из кровати и, подбежав, повисла у него на шее.
— Хватит? — спросил он. — Или спеть еще?
— Нет, нет. Давай посидим и покурим.
— Я не курю, но, может, у тебя есть свои сигареты. Я посижу и посмотрю, как ты это делаешь. В тебе красиво все, даже то, как ты куришь.
