Теперь была моя очередь задать ей вопрос.
– Лена, скажите, когда вы встречались в гостинице, где вы с Игорем обедали? В ресторане? Может, выпивали в баре гостиницы?
– Нет, я даже не знаю, где там ресторан. Игорь всегда приносил что-нибудь сладкое, фрукты… Нет, мы не были в ресторане.
– Лена, это очень важный вопрос. Подумайте хорошенько, быть может, хотя бы один-единственный раз были? Есть свидетели, которые вас там видели.
– Я же говорю – мы никогда не были в этом ресторане. Да нам бы и в голову не пришло! Ведь там меня могли увидеть люди совершенно случайно, которые знакомы с моим мужем! Зачем тогда прятаться два года в номере, чтобы так глупо попасться в ресторане?… Нет-нет, нас с кем-то спутали.
Я спросил, где она сейчас находится, Лена ответила:
– Дома, где же еще? Укладываем с Катей детей.
Я сказал, что заеду вечером, что есть разговор.
– Вы не пугайте меня, – произнесла Лена совсем уж упадническим тоном, – я и так всего боюсь.
Второй раз я перешагивал порог этой квартиры, и этот визит мне дался почему-то тяжелее. Быть может, первый раз я воспринимал это, как некое ночное безумие, совершенное в угоду находящейся на грани нервного срыва любимой женщине. Сейчас же все было иначе – я проникал в дом, в котором все было связано с семейной жизнью Лены, по сути, в ее прошлую жизнь, где все было помечено присутствием здесь ее супруга, где повсюду я натыкался на его вещи: домашние тапки, халаты, очки, плащи и куртки, шляпы, перчатки, одеколон, журналы, портреты, расческа, бритвенные принадлежности и многое другое, бросающееся в глаза и действующее не менее раздражительно, чем подсохшая лужа крови на паркете, где несколько дней тому назад лежал его труп.
Лена тоже, как мне показалось, чувствовала себя там растерянно и испуганно. Она ходила, сопровождаемая мною, по всем комнатам, заглядывала в кухню, ванную комнату, словно ища кого-то, и твердила, пожимая плечами: «Просто не верится, что его больше нет!»
– Игорь, ты посиди здесь, на диване, пока я буду убираться. Мне так будет спокойнее. А то, знаешь, страшновато как-то, даже жутко. Мне все кажется, что вот он сейчас появится в своем халате, очках, посмотрит на меня и спросит, что это я здесь делаю?
Я послушно сел на диван, включил телевизор, понимая, что телевизионные звуки, голоса послужат хорошим, успокаивающим фоном для разыгрывающейся в этих стенах драмы. А как иначе назовешь уборку в квартире, где убили твоего близкого человека? Это стресс, кошмар, который Лена будет вспоминать до конца своей жизни.
Она ходила по квартире в джинсах, свитере, надев на руки ярко-зеленые резиновые перчатки, носила туда-сюда ведра с водой, отжимала тряпки, открывала окна, протирала пыль, время от времени вслух спрашивая себя, правильно ли она все делает, ведь похорон же еще не было, а она все моет. А я смотрел на нее, и мне даже страшно было представить себе, что творится у нее на душе, как ей тяжело, как невыносимо при мысли, что ее мужа убили и что убийцей считают ее!
Еще у меня дома Лена встретила меня радостной новостью – она вспомнила, что во время прогулки в день гибели мужа подарила зажигалку одному парню из самодеятельного театра, и если его найти, то он мог бы, пожалуй, вспомнить ее. Призрачно замаячила надежда на алиби.
– Может, я пройдусь, поищу того парня? – предложил я, чувствуя неловкость от того, что она не позволяет мне помочь в уборке. – Или просто пройдусь до этой театральной студии, если повезет, сфотографирую всех молодых брюнетов с кудрявыми волосами, каких увижу, чтобы потом показать тебе. Хоть что-то полезное сделаю.
– Хорошо, иди, – внезапно согласилась она, яростно протирая большое настенное зеркало в деревянной резной раме. – Я постараюсь здесь не сойти с ума. Кто знает, может, оставшись одна, я поскорее приду в себя?
Я ничего не понял, собрался и вышел. Было совсем темно, я шел по улице, вдыхая холодный сырой воздух, вертел головой, разглядывая соты светящихся окон в многоквартирных домах, и думал о том, что в каждой квартире за этими окнами живут нормальные, не обремененные такими вот криминальными проблемами, как у нас с Леной, люди. Они мирно себе ужинают, разговаривают, играют с детьми, строят планы на завтра, читают, смотрят телевизор, работают за компьютером, может, и ссорятся, но по пустякам – их жизнь представлялась мне завидно спокойной и правильной.
Я ускорил шаг, почти бежал, чтобы согреться, пока не увидел светящиеся окна театральной студии. На этот раз на крыльце никто не курил. Я открыл тяжелые двери, вошел и вскоре затерялся в анфиладе комнат, разного рода залов, кабинетов, подсобных помещений. Где-то занимались дети, и их родители поджидали их, сидя на мягких диванчиках в холле, где-то репетировали взрослые, выполняя синхронные движения с размахиванием рук перед сидящим перед ними на высоком стуле режиссером. Я открывал все двери подряд в поисках кудрявого брюнета, пока не понял, что здесь такие не водятся. Возможно, этот человек был вообще не из студии. Или же он появится здесь в другой день, по расписанию.
