— На что он потратил те десять серебряных юаней, за которые меня продал? Купил ли он скотину, или, может, приобрел землю, или вложил в какое-нибудь дело.
— Что толку задавать такие вопросы, когда прошло столько времени? — спросил Ню Айго.
— Ну и пусть, мне просто хотелось с ним повидаться, посмотреть, каким он стал, ведь все мои беды случились из-за него.
Цао Цинъэ рассказала, как из Синьсяна она добралась на автобусе до Чанъюаня. Оттуда на пароме переправилась через Хуанхэ, после чего снова села на автобус до Кайфэна. Прибыв в Кайфэн, она приступила к поискам Лао Ю, хотя умом понимала, что прошло уже тридцать три года и найти его не удастся. Она не знала, жив он или уже умер, как не знала ни его прошлого адреса в Кайфэне, ни нынешнего. К тому же Цао Цинъэ стала забывать, как он выглядел. Впрочем, если бы даже и помнила, то за прошедшие тридцать три года черты Лао Ю наверняка изменились. Как бы то ни было, Цао Цинъэ посетила конский базар, буддийский храм Сянгосы, озеро Паньцзяху и Янцзяху, прогулялась по ночному рынку, а кроме того, обежала все кайфэнские улицы и закоулки. Каждый день она встречала бессчетное количество стариков, но ни один из них не напоминал ей Лао Ю. Прекрасно понимая, что Лао Ю ей не найти, Цао Цинъэ все равно продолжала свои поиски в Кайфэне двадцать с лишним дней. Хотя это и поисками нельзя было назвать. У нее стали заканчиваться деньги на дорогу, поэтому десять дней спустя Цао Цинъэ уже не могла останавливаться в гостинице. Днем она по-прежнему искала Лао Ю, а ночью шла спать на вокзал. Как-то раз, когда Цао Цинъэ примостилась на скамейке и, подложив по сумке под голову и ноги, уснула, ей вдруг приснился отец. Но не У Моси, а Лао Цао из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань провинции Шаньси. Во сне она оказалась не на вокзале, а на ночном рынке напротив храма Сянгосы. Отец шагал впереди, Цао Цинъэ поспевала за ним следом. Отец шел очень быстро, Цао Цинъэ никак не могла его догнать, а когда догнала, вся вспотела.
— Папа, зачем ты приехал в Кайфэн? — спросила Цао Цинъэ.
Отец, весь красный от быстрой ходьбы, нервно бросил:
— Чтобы помочь тебе отыскать Лао Ю… Я его только что видел, чуть было уже не догнал, а ты мне помешала. Все из-за тебя.
Тут Цао Цинъэ посмотрела на отца и радостно воскликнула:
— Папа, так твоя голова уже на месте? Как это произошло?
Отец, прижимая руку к груди, ответил:
— Голова-то у меня теперь на месте, а вот здесь боль адская.
С этими словами он стал скрести грудь в области сердца.
— Папа, может, у тебя пропало сердце? — спросила Цао Цинъэ.
— Сердце на месте, да только на душе горько.
Неожиданно Цао Цинъэ очнулась и поняла, что это был сон. Она открыла глаза, по вокзалу туда-сюда сновали толпы людей, среди которых она никого не знала. Цао Цинъэ припала к своей сумке и заплакала. Она плакала не от того, что ей приснился отец, а от того, что хоть у него и появилась голова, теперь было горько на душе.
Такова была еще одна история, которую Ню Айго часто рассказывала его мать Цао Цинъэ.
А еще Цао Цинъэ рассказала своему сыну Ню Айго, что, съездив в тот раз в Яньцзинь, она узнала, что ее родной отец Цзян Ху умер в Циньюане провинции Шаньси. Он и думать не мог, что когда Цао Цинъэ вырастет, она выйдет замуж и переедет в уезд Циньюань. Однако Лао Бу и Лао Лай — компаньоны Цзян Ху, с которыми в те годы он ездил за луком, — уже умерли, поэтому ей не удалось узнать, на какой улице уездного центра и в какой именно харчевне встретил свою смерть Цзян Ху. Как бы то ни было, с тех самых пор Цао Цинъэ стала видеть в своих снах на одного отца больше. У этого отца голова была на месте, но отсутствовало лицо.
