Одно целое полностью

– Все меня спрашивают, когда рожу второго.

А я так устала.

Мама хихикает и трет сестре спину.

– Ничего, скоро станет проще.

Скоро он будет спать всю ночь,

не просыпаясь.

Тетя Анна закрывает глаза.

– Одна моя подруга посоветовала

обязательно родить еще одного –

на всякий пожарный. Если вдруг что-то

случится с Бо.

Как же я взбесилась –

даже представлять такое не хочу.

Мама замирает на месте.

Малыш Бо мяукает, чувствуя

что на него перестали обращать внимание.

– Второй ребенок не облегчит боль утраты, –

говорит мама. – Такую потерю ничто

не восполнит.

Каролина оставляет камеры в нашей спальне

каждый вечер,

чтобы не возить все это туда-сюда

из Нью-Йорка.

Они лежат на нашем столе, и мы

не обращаем на них

никакого внимания,

совсем,

пока однажды до меня не доходит,

что на пленку записано

все.

Я сдвигаю в сторону крошечную зеленую

кнопку

и смотрю.

Мы смотрим.

И видим морщинистые лица мамы и папы.

Каролина ласково спрашивает:

– Вы считаете, ваших дочерей

действительно нужно разделить?

Папа опускает глаза в пол.

– Лишь бы они выжили, – отвечает мама. –

Нет ничего страшнее для родителя,

чем похоронить ребенка, а тем более двоих.

Но решение принимают они.

Только они.

Мы наблюдаем,

как мама рыдает на камеру,

а потом умоляет Каролину прекратить съемку,

и переводим взгляд друг на друга.

Теперь мы больше не сможем

думать только о себе.

На уроках английского нас учат писать

черновики и редактировать написанное,

пока текст не станет чистым,

как фильтрованная вода.

На математике нам велят

просматривать решение снова и снова,

чтобы убедиться

в верности ответа.

И на музыке мы репетируем песни

по сто раз,

до оскомины,

пока мистеру Ханту

не понравится наше исполнение.

Но вот мы должны

сделать по-настоящему важный выбор.

Дело жизни и смерти:

разрезать себя пополам или нет?

И никто не даст нам второй попытки,

шанса что-то исправить.

Мы встречаемся с доктором Дерриком,

чтобы сообщить о принятом решении.

Несколько секунд он сидит молча

с каменным лицом.

Никакой радости или нетерпения

не просачивается изнутри.

Он даже не думает

смачно перечислять все риски.

Быть может, мы

думали о нем слишком плохо?

– Тогда начинаем подготовку, – говорит он

наконец. –

Дело серьезное, одним днем не обойдется.

Но и тянуть нельзя.

Он смотрит мне в глаза и повторяет:

– Тянуть больше нельзя.

Ясмин звонит нам после полуночи.

– Ну, пляшите! – говорит. –

Мы с Джоном все устроили.

В первый же день зимних каникул

мы отправляемся в путешествие!

У моего дяди есть дом в Монтоке.

Будет супер!

Мы с Типпи улыбаемся

и говорим:

– Ага. Мы с вами.

Мама абсолютно,

железобетонно,

стопроцентно

против нашей поездки на Лонг-Айленд.

– Думаете, я позволю вам колесить

по стране,

зная, что ваши сердца могут остановиться

в любой момент?

Да еще без присмотра взрослых?

Вы вообще что обо мне думаете?

А?! –

вопрошает мама.

И поджимает губы.

Но губы Типпи тоже превратились в ниточку.

– Ты волнуешься, мы понимаем.

Но мы не спрашивали разрешения.

Хочешь ты или нет, мы едем, – говорит она. –

Мы едем на Лонг-Айленд с друзьями,

и никто на всем белом свете

не сможет нам помешать.

Мама все обновляет

и обновляет страницу,

дожидаясь новостей

об авариях

или скверной погоде на Лонг-Айленде,

хоть какого-нибудь повода

оставить нас дома.

Каждые несколько минут она залезает

в сумочку

и достает оттуда то «клинекс», то леденцы

от кашля –

все, что «может пригодиться в поездке».

Она меряет шагами комнату.

Она смотрит на часы.

Она опять обновляет страницу.

На выходные приехал папа.

Он готовит ризотто,

не отходит от плиты ни на секунду

и постоянно мешает, мешает рис.

– Постарайся так не волноваться, – говорит

он маме,

а та за его спиной закатывает глаза,

как бы говоря: «Да что ты понимаешь?»

По всей видимости, он уже десять дней

не пил спиртного,

говорит, что ходит на встречи анонимных

алкоголиков,

и хотя мы с Типпи губу не раскатываем,

мама уже вовсю наслаждается его

нормальностью:

смеется над его шутками и восторгается

разваренным рисом.

– Мне кажется, нечестно запрещать

Каролине ехать с ними, –

вдруг говорит мама. –

Уговор дороже денег.

Какой же получится фильм,

если в него не войдет поездка?

Каролина листает наш старый фотоальбом,

выбирая карточки для сканирования.

– Вообще-то, я не против, – говорит она. –

Пол хочет съездить к брату в Бостон,

а бедный Шейн до сих пор болеет.

– Клево, – говорю я,

стараясь не завидовать Шейну

и миллионам нормальных людей,

сердце которых не отказывается работать

из-за простого гриппа.

Снаружи сигналит машина,

папа вытаскивает на улицу наш чемодан и

забрасывает его в багажник Джона.

Мы садимся на заднее сиденье,

пристегиваемся

и машем маме, которая уже заняла наше место

у эркерного окна

и простоит там, как пить дать, до нашего

возвращения.

Папа уходит в дом.

Джон прыгает за руль и смотрит на нас

в зеркало заднего вида. «Бухло не забыли?» –

спрашивает.

Я расстегиваю сумку, а Джон перегибается

через спинку сиденья,

чтобы восхититься

бутылками пива, вина и водки,

которые мы стащили из папиной заначки

на кухне –

она ему пока

без надобности.

– Вы супер! – восклицает Джон. – Ладно,

валим!