Долгие годы гомосексуалам военная служба была запрещена. Долгие годы они боролись за право защищать свою страну с оружием в руках. Наконец, приняли совершенно поразительный закон: гомосексуалы по-прежнему не имеют право служить в Вооруженных силах США; но тот, кто записывает волонтера, не имеет права спросить его о его половой ориентации, и поэтому если желающий служить сам не скажет об этом ничего, его обязаны принять. Этот закон получил название «Не спрашивай — Не говори».
Наш поход в Кастро был обусловлен желанием посмотреть, как выглядит район, в котором живут преимущественно геи, как ведут они себя на «своей» территории.
Артем передвигался так, как, возможно, передвигался в Афгане, ожидая внезапного нападения моджахедов. Но никакого нападения не было. Да, мимо нас шли, обнявшись, мужские пары, да, были магазины книг, календарей и прочих предметов «для геев», да, одежда, выставленная в витринах, отличалась некоторой остротой, но в общем — район как район. В помещении кинотеатра «Кастро», великолепного образца стиля «модерн» 1922 года, мы провели несколько интервью, из которых явствовало, что эти люди в свое время собрались здесь, в Сан-Франциско, потому что это был и остается самый либеральный город Америки, который позволяет каждому человеку быть тем, кто он есть. Это были люди, пострадавшие от дискриминации, преследуемые, это были люди, которых в свое время первыми стал косить вирус иммунодефицита, но это были люди совершенно адекватные, умные, тонкие, с хорошим чувством юмора, и мне хотелось, чтобы их увидели наши будущие зрители в России, которые, увы, не отличаются толерантностью и в своем большинстве находятся в плену предрассудков.
По ходу интервью я задал вопрос, который на самом деле имел адресата в лице внимательно слушавшего нас Артема:
— Что бы вы сказали гетеросексуалу, который испытывает отвращение к геям?
— Я думаю, я спросил бы этого человека: «Можете вспомнить день, когда вы решили, что будете гетеросексуалом?» Вот как я бы ответил, потому что, скорее всего, он не может. Так же, как не могу я вспомнить, когда решил быть тем, кто я есть. Я просто такой, какой есть.
Потом, когда мы завершили работу, Артем сказал:
— Знаете, эти голубые не такие, как наши. Они ведут себя нормально, они, ну, как вам сказать, не выпендриваются, не изображают из себя…
И потом задумчиво молчал до самого нашего мотеля.
Довольно много лет тому назад, в Калифорнии, я познакомился со Степаном Пачиковым. Степан по национальности удин — считаю важным довести это до вашего, читатели, сведения, поскольку удины столь же древний народ (их упоминает Геродот в V веке до н. э.), сколь малочисленный (Степан любит рассказывать о том, что он готов дать доллар со своей подписью любому человеку, который знает, кто такие удины: пока что он отдал за все время всего два доллара).
Невысокого роста, плотного телосложения, несколько носатый, Степана более всего отличают его глаза: в них можно увидеть удивительное сочетание ума, мудрости, сострадания, печали, понимания…
Степан — компьютерщик, еще в советское время он создал в Москве свою фирму «Параграф», был приглашен в США, где «задержался». Заметьте, не иммигрировал, но просто стал работать, потом, поняв, что проводит больше половины своего времени в США, позвал жену с детьми. С тех пор — кажется, с 1992 года — они живут в США. Свою фирму Степан продал весьма удачно, стал человеком более чем обеспеченным, создал новую фирму и работает над новым проектом. Степан — один из множества русских программистов и компьютерщиков, которые переехали в Силиконовую Долину — так называется этот район, где еще в 1934 году был изобретен первый компьютер.
Понятно, что нас интересовала русская иммиграция; она многочисленна и чрезвычайно разношерстна: на Восточном побережье США, в Нью-Йорке, точнее, в местечке Брайтон-Бич, живут в основном выходцы не из Москвы и Санкт-Петербурга, люди не особенно образованные, скажем, не интеллектуальная элита.
На Западном побережье и в особенности в Сан-Франциско и прилегающей к нему Силиконовой Долине живут бывшие москвичи и петербуржцы, выпускники МИФИ, мехмата, физфака, люди блестяще образованные, люди с деловой жилкой. Их уехало из СССР, а затем из России сотни тысяч, и это реальная потеря.
В отличие от тех иммигрантов из России, с которыми встречались Ильф и Петров, нынешние совершенно не думают о возвращении на родину. Та так называемая первая волна была вынуждена бежать, она не приняла революцию, она рассматривалась новой властью как враг, а с врагами поступали круто; эта иммиграция чаще всего прозябала, ностальгировала и совершенно не чувствовала себя дома. Кроме того, она в обязательном порядке учила своих детей русскому языку — собственно, мой отец был таким ребенком, и в его окружении все говорили по-русски блестяще, даже те, которые родились за границей.
