– По-моему, она все-таки потеряла голос. Предположим, она злится на вас. Но тогда я не понимаю, зачем она вырезает ваши объявления из газеты? Разве кто-то так делает, когда злится?
Девчонка сует мне в руки термос.
– Чай с шалфеем. Выпей весь, это поможет голосу. А коньяк у тебя есть? В следующий раз принесу.
Она идет к шкафу с пластинками.
– Ничего если я одолжу парочку? Я буду с ними аккуратно обращаться.
И не надо передо мной сдерживаться. Если хочешь сидеть на своем стуле – сиди. Ты у себя дома.
Ее руки скользят по длинному ряду пластинок. Медленно, именно так, как надо.
– У моего папы много твоей музыки. Я все время спрашиваю его, как он может слушать это старье.
Она вздыхает, поворачивается, смотрит на меня.
– Хватит про Италию, сказала я матери. Я думаю, папа в Париже, лежит в постели с другой женщиной у Эйфелевой башни. Была бы его воля, мы бы уже давно туда переехали. Но она не может оставить свой музей. Они без нее не справятся, видите ли. В любом случае пусть катится в свой Париж.
Ее лицо искажается гримасой.
Можно плакать внутри себя. Так, чтобы никто этого не видел. Чтобы никто тебя не тревожил.
Она поворачивается ко мне спиной, берет пластинку с полки. Франс Галль[25].
– Он когда-нибудь бросит ту женщину. Никого нельзя любить до конца жизни. Ты представляешь, как это долго?
Она кладет вторую пластинку на стол. Джули Лондон[26]. Непросто.
– По-моему, до конца жизни можно любить только своих детей. Если бы у меня были дети, так бы и было. Вот увидишь: как только та женщина ему надоест, он вспомнит, что у него есть дочь, и сразу прибежит. А я ему скажу, что уже забыла его.
Пиаф. Она слишком юна для Пиаф.
– Наверное, у тебя с твоим братом так. Ну, до конца жизни, я имею в виду. Вот у меня нет ни братьев, ни сестер. Когда ты единственный ребенок, то скучаешь только по родителям. А ты, получается, брата своего ждешь?
Еще одна пластинка. Снова Пиаф. О Пиаф можно поломать зубы, если нет опыта.
– Слишком трудно, думаешь? Ты только кивать и качать головой умеешь?
Она вздыхает.
– Ты, наверное, все еще злишься. Видела, как я целовалась, из-за этого, да? Знаешь, что мама об этом говорит?
Она вздыхает, снимает резинку и откидывает волосы на спину.
– Ты что, правда не хочешь петь? Даже если голос вернется? Я, конечно, с радостью спою, но это ведь твои песни. Другие должны держаться подальше от того, что твое. Может, кивнешь? Разочек, чуть-чуть? Пожалуйста? И можно мне одолжить у тебя парочку пластинок? Я скоро их верну.
И опять эта улыбка, Луи. Они штабелями будут падать перед ней.
И вот эта пигалица возвращается домой с пластинками Жюльетты, и я ей говорю, будь с ними аккуратна, она не переживет, если с ними что-то случится. Я говорю это только из заботы, а пигалица смеет меня спрашивать, не собираюсь ли я дождаться, пока Жюльетта не свалится со своего стула? Пока не станет совсем поздно, говорит. Совсем поздно для чего, спрашиваю я, как дурак, как будто не понимаю, о чем она. Не морочь мне голову, ты влюблен в нее, говорит, ты так обрадовался, когда я рассказала про ваше объявление, аж весь засветился, продолжает она с широченной улыбкой, и по ее новому вдоху я понимаю, что она еще не закончила. Стоп, говорю я, стоп. Ты слишком далеко зашла. Больше я ничего не говорю, но этого достаточно, потому что она кивает – поняла.
Как же я рад, что у меня нет детей. Нужно держать их в ежовых рукавицах, говорят в баре, но попробуйте-ка удержать в них вот такую комментаторшу. Можете засунуть ваши рукавицы куда подальше. У меня сердце сжимается, когда я слышу, как близко к сердцу она это все приняла, но у каждого свой способ справляться. Да-да. Я говорю это себе, когда слышу, как бушует пигалица. Что Луи всегда повторял? Ты создаешь вымышленный мир, в котором можешь забыть свои печали, не оттого, что с тобой что-то не так. С тобой может быть все в порядке, ты можешь твердо стоять на земле, но что, если сама эта земля разваливается под тобою на куски, что тогда, Вилфрид?
Будь с ней поаккуратнее, говорю я пигалице, и молчи о Луи. Предоставь это нам.
Она кивает.
– Тебе виднее, – говорит.
Вот именно. Тут она права.
– Ну и чего ты тогда ждешь? – спрашивает.
Я так долго уже терплю. Но меня всегда хватает ровно на то, чтоб пережить еще один день. Даже когда в наш дом врывается эта красивая девчонка. Если оставаться спокойной и потерпеть, она исчезнет сама по себе. В любом случае уже недолго осталось. Может, наш Луи и забыл о весне, но она началась. Где бы он ни был, он захочет выйти на улицу, и оглянуться не успеет, как окажется у дверей нашего дома.
