Самолет, наверное, уже приземлился в Амстердаме, когда Самарского привезли в кабинет к следователю. По дороге он придумал легенду и решил стоять на ней до конца.
– Я купил этот портфель на вьетнамском рынке, – говорил он твердым голосом.
– Когда? – мягким вкрадчивым голосом спросил следователь – рослый мужчина с обширной лысиной, с мешками под пытливыми рысьими глазами. Он плавным движением подносил к губам сигарету, глубоко затягивался, выдувал дым вниз, на стол, и ни на секунду не сводил глаз с Самарского.
– Месяц назад, – лихо лгал Самарский.
– Сможете узнать продавца?
– Да что вы! – сердечно произнес Самарский. – Они же все одинаковые, узкоглазые, малорослые.
Следователь кивал, будто соглашался с его словами, и Самарский становился все более уверенным.
– Вообще, все эти рынки надо закрывать. Продают черт знает что! Моей жене, к примеру, на прошлой неделе подсунули…
– Вот, пожалуйста, прослушайте, – перебил его следователь и нажал на кнопку стоящего рядом с ним диктофона.
Сначала что-то зашипело, потом раздались длинные гудки, а затем Самарский с ужасом узнал свой голос: «Да, слушаю!.. Говорите же!» – «Артур, слушай внимательно! – ответил какой-то странный, неземной голос, искаженный компьютером. – Мне только что звонила Ирина. В нашу наличку попали меченые баксы. Ты должен срочно, за одну ночь, проверить под лупой каждую купюру…» – «Но этого не может быть! – это уже голос Самарского. – Я лично…» (Какой же у него, оказывается, голос неприятный! А самоуверенный какой!) «Найди среди них меченые и будь готовым вывезти их по третьему варианту в Амстердам! – безостановочно звенел компьютерный голос. – Завтра я передам тебе письмо с подробной инструкцией…»
У Самарского пот выступил на лбу. Он дрожащими пальцами взял предложенную следователем сигарету. Следователь дал прикурить, затем положил перед Самарским два листа.
– Это постановление о прослушивании ваших телефонных разговоров, – пояснил он. – А это протокол расшифровки.
«Попался… попался…» – снова закрутилось в голове Самарского. Он сразу вспомнил этот телефонный разговор, если, конечно, это можно было назвать разговором. Это звонил главбух, имевший привычку записывать свои сообщения на компьютер и искажать свой голос до неузнаваемости… Самарский читал текст постановления и никак не мог понять, что в нем написано. «Если начали прослушивать, значит, кто-то настучал ментам про меченые баксы… кто-то заложил нас… – думал Самарский, вытирая платком лицо. – Но кто это мог сделать? Кто-то раскусил Гончарову на встрече с одноклассниками и донес в органы…»
А следователь все так же молча курил, выпускал дым на стол и не сводил своих рысьих глаз с мокрого лица Самарского.
Кровь на его губах уже подсохла, превратившись в черствые корочки, но, когда он сплевывал, слюна была красной и тягучей. Водка расплавленным свинцом обжигала ему рот, но он терпел и оправдывался перед собой: «Для дезинфекции».
Белкин лежал на пыльном, почти утратившем свой прежний аромат сене и сжимал в руках ружье. Патрон со свинцовым жаканом уже сидел в стволе. Пружина была сжата. Боек нацелился на капсюль. Через маленькое треугольное окошко, завешенное тюлью из пыли и паутины, Белкин смотрел на освещенный лунным светом двор. Посреди, рядом с беседкой, темнела медвежья туша. У распахнутых настежь ворот лежал труп Земцова. «Сколько он уже здесь лежит? Третьи сутки?»
Ему казалось, что с того момента, как они приехали в охотничий приют, прошло, по крайней мере, не меньше недели. Трудно было разложить события по порядку. Где был день, а где была ночь? Что сейчас – поздний вечер или раннее утро? Кто вокруг – друзья или враги? И неужели их всех когда-то объединяла любовь?
Он вспоминал разговор с Ириной. Неужели она в самом деле забыла ту душную июньскую ночь, когда за окнами пронзительно трещали сверчки, приторно-сладко пахло цветами и из спортивного зала тяжелыми толчками доносилась ритмичная музыка. В белой рубашке, с аттестатом в кармане, он сидел на подоконнике в пустом темном классе и маленькими глотками пил водку из граненого стакана. Он вволю напрыгался под магнитофон, до отвала наелся торта и конфет и теперь утолял легкую грусть. Он смотрел на газон, на деревья, покрытые мощной листвой, на тусклые стекла школьной теплицы и думал, что уже никогда не запустит из этого окна бумажный самолет с формулами на крыльях, никогда не швырнет кусок мела в теплицу, никогда не отправит на первую парту красавице Людке записку со стихами. Все в прошлом…
Как он ждал выпуска, как рвался к этой свободе, где уже никогда не будет нервной, суетливой химички, которую ученики почему-то называли Жабой, не будет злой, никогда не улыбающейся математички, не будет вечно плачущей учительницы по литературе. А когда вдруг эта свобода хлынула на него, он сразу понял: оттого, что уже чего-то не вернешь, жизнь становится беднее.
