– Знаешь, я тогда обещала прийти на ваше собрание, – прозвучал вдруг издалека ее смущенный голос. Варя отвернулась и говорила, казалось, с книжным шкафом. – Но я думаю, что пока еще не пришло время. Вот потом… После вашей… игры…
– Это не совсем и игра, – удивленно услышал я сам себя как бы со стороны. Словно отвечающему за меня вовсе и не были знакомы душевные мучения последних дней. – Да, ты права, лучше потом…
Варя взглянула на меня напоследок, улыбнулась и оставила меня одного в урагане мыслей, вырывающихся из темницы, в которую я их собственноручно запер.
Одно только обстоятельство, помимо ежиков на пижаме, омрачало Варин визит. Я был уверен, что стоит этой новости просочиться сквозь стены, пролезть через замочные скважины и спуститься по чугунным перилам лестничной клетки, как наша с Гаврюшкой дружба треснет так, что склеить осколки будет уже невозможно. В том, что она обо всем узнает, можно было даже не сомневаться. Тайны разлетались по нашему двору быстрее призраков по английским поместьям.
И когда Гаврюшка возникла в моей комнате, окутанная мраком сумрачного тумана, давящего на окно, я подумал, что вижу отголоски своих не успевших улетучиться снов. Она неподвижно сидела на стуле и смотрела на меня, пытающегося стряхнуть ватную облачность и вынырнуть на поверхность сознания. Я не стал спрашивать ее, откуда она появилась, кто ее пустил и как долго она уже здесь находится. Все слова казались мне пустыми и бессмысленными.
Она пришла ко мне. К тому, к кому она имела право никогда больше не приходить. И, может быть, это был последний раз. Я жадно всматривался в ее лицо, чтобы на всякий случай запомнить каждую веснушку, каждый изгиб ее глаз и губ. И уже сейчас готов был начать скучать по своему другу.
Она заговорила первая. Конечно.
– Я сделала тебе талисман, – тихо сказала Гаврюшка и достала из кармана пестрый плетеный браслетик с воробьиными перьями. – На счастье… Против всякой гадости. А то что-то ты в последнее время часто по больничным койкам валяешься.
Она протянула мне подарок, и как только я коснулся кончиками пальцев невообразимой мягкости пуха воробьиных перьев, улыбка растеклась по моей задерганной душе. Дремлющий слизняк встрепенулся и насторожился, и льды треснули и поплыли по моим венам.
– В этот раз я даже не был в больнице, – проговорил я сквозь щекочущее горло ликование. – Решил просто подумать, отдохнуть.
– Ну и? Додумался до чего-нибудь? – поинтересовалась Гаврюшка.
Я пожал плечами и нацепил браслет.
– Не знаю даже. Иногда мне кажется, что додумался, иногда – что тут особо додуматься ни до чего нельзя. А надо просто подождать, пока он сам снова уползет.
– Кто он? – насторожилась Гаврюшка.
– Слизняк, – поведал я ей. Она заслуживала честности более, чем кто-либо другой, и я решил поделиться с ней самым сокровенным.
Подумав, Гаврюшка медленно кивнула.
– Да уж, у каждого свои слизняки, которые не хотят уползать. Но я знаю что-то, от чего твой слизняк шарахнется, как от соли.
Я перестал рассматривать свой подарок на запястье и впился глазами в лукаво ухмыляющуюся Гаврюшку. Она встала, а на улице вдруг совсем стемнело и звезды зажглись заговорщическим сиянием.
– Пора вставать, Воробей, – сказала она и открыла дверь. – Все уже на чердаке.
Встретили меня как доблестного воина, вернувшегося с поля боя. Ребята ликовали и прыгали по диванам, привидения вместе с Фрэнком устроили гул и грохот по углам, а пламя двенадцати свечей танцевало в безветренном помещении.
Я уселся на свое царское место и осмотрел взъерошенную стаю. Отсутствие Мирона неизбежно бросалось в глаза. И дело было не только в том, что Мирон был столь яркой личностью, что обычно заполнял собой все пространство. Дело было в том, что в настоящей стае болезненно ощущалась нехватка любого звена. Только все вместе мы превращались в одно пульсирующее целое, способное свернуть горы. И сейчас, без Мирона, мы были надтреснутым организмом. Сердце мое сжалось при мысли о том, что он рыскает где-то там по промозглому февральскому мраку совсем один.
– Ну, рассказывай же! – не выдержал Василек. – Ты обещала все рассказать, как только поднимется Воробей! Вот он, здесь!
Переполох медленно утихал, и Гаврюшка прикрыла веки, как бы уйдя в себя, чтобы набраться мужества и нужных слов для предстоящей истории. Бывает такое, что начнешь рассказывать, а спустя всего несколько фраз замечаешь, что слоги, предложения и образы не клеятся, и хочется уже просто замолчать и заплакать, потому что все повествование пошло комом, и уже ничего не вернуть и не исправить. Но теперь я отчего-то был уверен, что как бы Гаврюшка ни рассказала то, что должна была рассказать, это, во всяком случае, подняло бы во мне бурю.
– Вы наверняка не раз думали о том, где я пропадала в последнее время, – проговорила она в окончательно наступившей тишине и в свете мерцающих свечей. – Так вот, я была в приюте.
– В детдоме?! – выпалил я. Мирон все же прочно держал поводья моих мыслей.
– Нет, конечно, – усмехнулась Гаврюшка. – В городском питомнике я была. Собак гулять выводила, вольеры мыла…
