Недавно меня попросили рассказать о матмехе энтузиасты, готовящие некий юбилейный (?) выпуск к какому-то летию факультета. Ниже я привожу отрывок из этого моего маленького мемуара. – Это, безусловно, было самое счастливое время моей жизни. «От сессии до сессии живут студенты весело, а сессия всего два раза в год». Впрочем, и с сессиями жить можно было бы недурно, если бы не установленный у нас в семье (мамой – учительницей) порядок: сдавать ВСЕ экзамены надлежало только на пятерки. Это накладывало определенные обязательства. Это делало сессии особенно мрачным временем года. Это положительно мешало беззаботно радостному течению жизни. Более того, как я теперь ясно понимаю, это напрочь лишало стимула ИЗУЧАТЬ. Торжествовал совсем другой стимул – СДАТЬ («свалить», «спихнуть», «отстреляться»). Впрочем, дело молодое, приспосабливались и к этому, ведь в остальном жизнь была прекрасна! Преподаватели проходили чередой – вполне человекообразные, непонятности попадались не часто, регулярные винегретники с пением светловского гимна «Полночь странствует над Союзом...» и прочих «крамбамбулей» были восхитительны, девчонки наши весьма милы («племя младое, незнакомое» – ведь все мы кончали МУЖСКИЕ школы!), ребята умны и симпатичны. Отделение астрономии наше было не похоже на все прочие группы (механиков и математиков). Во-первых, нас было мало: 12-15 человек, не больше. Во-вторых, женский контингент катастрофически преобладал – 12:3, или около того. И в-третьих, факультетское начальство, видимо, не очень хорошо представляло, как нас, астрономов, следует учить. Лекции по физике и, разумеется, по ОМЛ (Основам Марксизма-Ленинизма) мы слушали вместе со всеми. Но математику, скажем, преподавали у нас в несколько упрощенном виде. Ни Смирнов, ни Фихтенгольц нам лекции не читали. Из крупных математиков читал у нас (высшую алгебру) только Дмитрий Константинович Фаддеев, и это было НЕЧТО! Высшая алгебра вообще не самый увлекательный предмет на свете, а тут еще вдобавок расписание в деканате составили так, что фаддеевская пара оказалась у нас сразу за физкультурой, так что профессор имел сомнительное удовольствие наблюдать перед собою дюжину совершенно тупых на вид личностей, с трудом удерживающих себя в состоянии бодрствования и совершенно не способных удерживать зевотные спазмы. Читал Фаддеев блестяще, но безнадежно унылое это зрелище приводило его в состояние неистовства: он повышал голос; он принимался по-тигриному метаться вдоль доски; и наконец, ястребом вдруг взлетал на высокий (минимум метр-пятьдесят) подоконник и продолжал излагать свой предмет оттуда, – к вящему восторгу аудитории, которую все эти подвиги пробуждали наконец, хотя бы отчасти... Матанализ читал нам Владимир Иванович Крылов, мягкий, тихий, дьявольски интеллигентный. Во время лекции он курил и окурки аккуратно складывал в желобок для мела внизу доски, так что мы имели удовольствие внимательно следить, возьмет он в следующий раз из желобка мелок или, все-таки, окурок. Частенько он брал окурок, в чем и приносил нам, оглоедам, свои извинения. А когда ошибался в выкладках, сконфуженно говорил: «Нет. Это я написал пустяк...» Обожаемый мною Кирилл Федорович Огородников (крупнейший наш специалист по звездной динамике) в аналогичных случаях (запутавшись в выводимой формуле) имел обыкновение тянуть: «Откуда ясно... откуда ясно... откуда ясно, что ничего не ясно. Дома разберитесь, где тут напутано». Ну почему все это так нам нравилось? Вроде бы не самые глупые и не совсем уж дурно воспитанные, почему мы так наслаждались ошибками, оговорками и промахами своих в общем любимых профессоров? Наверное, потому, что они были боги, а мы – простые смертные, и нет для простого смертного удовольствия большего, нежели подловить своего бога на ошибке: ведь это миг равенства, такой редкий и такой сладостный.
Здравствуйте, уважаемый Борис Натанович. Благодарю Вас за Ваши прекрасные книги! И хочу задать Вам такой вопрос, знакомы ли Вы лично с Игорем Губерманом? И скажите Ваше отношение к его творчеству.
С Губерманом я, увы, не знаком, но все, что подписано его именем, читаю немедленно, как только текст попадет мне в руки. Это – мастер! «Таких уже нет и скоро совсем не будет», как говаривал бессмертный Паниковский.
