– Где ж Офир? – Кирилла близоруко сощурилась. – Чужая страна, и людей ни души… И впрямь: по границе разума идти придется!
Помаленьку стало светать. Насыпью спустились в овраг, добежали перелеском до небольшой возвышенности. Тут – неожиданность.
Засияли колотым сахаром невысокие горы, загудели в сотни стволов леса, зазвенел по камням синий, с буроватой глубью ручей.
– Цар-рству – мир-р! – заорал в четверть крика скворец.
Остановились. Вокруг – зацвело. Март здесь уже кончился. Сразу настали апрель и май. Даже июнь выгоревшим на солнце цветастым рукавом, казалось, вдали махнул.
Шевеля зубцами верхушек, выступила гребнем молодая, насквозь проглядываемая лесопосадка. За посадкой блеснул рассветными стеклами небольшой городок, а может, это было заново отстроенное село.
Тихо ступая, подтянулись ближе.
У околицы, выстроившись в ряд, стояли коровы. На бурых шеях медленно болтались серебряные колокольцы. Некоторые из коров, примостясь бочком, ерзали в громадных, надетых на пни кавалерийских седлах.
В самом селе по магазинам ходили лошади. Бережно и высоко поднимали они копыта, опускали их бесшумно и без всякого стука.
Слоны передвигали хоботами фарфоровую посуду в раскрытых настежь просторных лавках. Посуда не гремела, не билась.
Пятиногие собаки восседали на широких, изукрашенных резьбой французских стульях. Стулья при этом оставались сухими, чистыми.
Кошки качались в гамаках. Хвосты их сквозь ячейки свисали вниз, как у обезьян. Из ворот крестьянского рая то и дело выезжали джипы, перевитые колосьями. Крестьянки издалека кланялись кошкам.
Громадные, выше человеческого роста головы сахарной свеклы истекали тягучим соком. Краснобокие абрикосы мясисто шлепались на землю, катились к ногам легко одетых людей, вставших позади зверья.
Чуть левей, в небольшой ложбинке, горел костер из денег: гривны, евро, рубли, доллары, перуанские песо и латышские латы – нежно-весело вздымало их пламя, обкручивал чуть горчащий дым.
Невдалеке от костра люди с бородами гладили и сжимали узловатыми, крестьянскими, но при этом добела отмытыми пальцами живой пузырчатый воздух. Что воздух жив, было ясно благодаря летевшим из-под пальцев смешкам и звоночкам: то ли женским, то ли детским.
А вот домашних животных – всех этих тупо-печальных кур, индюков и баранов, предназначенных для еды, – нигде видно не было.
Вообще люди и звери в этой обители блаженных были связаны как-то необычно: не любовь к поеданию и не ожидание быть употребленными в пищу их соединяло – ожидание чего-то нового, небывалого.
– Балаган идиллий какой-то. Киносъемки, Володь?
– Не киносъемки и не балаган, Кирюк! Скорей всего, осуществление наших тайных желаний и чаяний. Связь меж биообъектами и явлениями, лишенная принудиловки и привычной кормежной цепочки, тут наблюдается. Ты это… Замри, дивись!
– Ага. Сейчас.
Подошел лесной слон. Он оказался невелик. Нежно обхватив Кириллу за талию, слон приподнял, а потом поставил ее на место. Почесав хоботом Володину спину, отошел в сторону.
Тут же выскочил прятавшийся за горбочком некто лысо-чернявый. Волосы на голове у него росли пучками: черный пучок – прогалина, еще один пучок – прогалина снова.
– Икченьдж, икченьдж, – не заговорил, прямо-таки запел обернутый в цветное рядно лысо-чернявый, – все, что у вас есть, меняю на камешки!
– Нечего нам менять. Не видишь? Пустые мы…
Чем-то с утра раздраженная Кирилла развернулась, чтобы балаган идиллий навсегда покинуть. Не тут-то было! Упав на четвереньки, лысо-чернявый обежал, вскидывая ногу, как собака, вокруг нее, запричитал сильней:
– Есть-есть-есть! Я, африкантроп, я хорошую цену дам!
– Вам-то самому что необходимо?
– Мисли-мисли-мисли! Все худшее, все гаденькое, что в мозгу у вас хранится – мне! И побыстрей, пока вас тут до нитки не обобрали.
– Как же я тебе мысли отдам, чудак-человек? – Володя развел руками.
– С частичками! С частичками рвоты! Вот и рвотный корень. Вы за кустик, дорогой мой, сходите. Наложите там кучу покруче, а потом, глядя на нее, слегка поблюйте. Я рвоту вашу бесценную соберу и, протестировав, на современных носителях информации представлю. А за это, вот вам! – Африкантроп скинул ботинок, встряхнул его. Из ботинка выкатился громадный, тускло сверкнувший желтоватый камень в оправе.
Кирилла ахнула и, как показалось Володе, даже стала осторожно подносить два пальца ко рту. Вдруг из молодой лесопосадки выскочил босой мужик в розовом спортивном костюме и в широком черном цилиндре, какие носили в девятнадцатом веке московские степенные трубочисты.
– Вон оно, где он, наш юдольник! Вот он, африкантроп бесовский!
– А где я? Нет меня, нет!
Лысый юдольник все так же на четвереньках сиганул в подрост.
– Кулон бы оставил! – крикнула ему вслед Кирилла. – Я тебе за него такие помыслы отворю – хоть стой, хоть падай!
– Фу… Кирибеич, – забоялся открытия тайных помыслов Володя.
