Она посмотрела ему в глаза с отчаянием:
— Не говори. Я знаю.
Шуракен не понимал, как могла Женя узнать о гибели Ставра, но сейчас это не имело значения.
— Я пришел проститься, — сказал Шуракен. — Я еду к себе в поселок.
— Почему, Саша, почему? Я тебя не понимаю.
— Гибель Егора все изменила. Я не хочу чувствовать себя последним подлецом.
— А я? Я как же? Ведь я ждала вас. Хотя, конечно... какое это имеет значение, если ты больше не любишь...
— Я люблю тебя, Женечка. Люблю, не сомневайся. Пойми, я подлецом не хочу быть не только перед Егором, но и перед тобой. Все действительно изменилось. Раньше, когда я тебя замуж звал, у меня перспективы были по службе. Я знал, что жить мы с тобой будем хорошо.
— Саша, зачем ты об этом говоришь? Какое это имеет значение?
— Большое. Я не собираюсь ломать тебе жизнь, а со мной сейчас будут одни проблемы. Жилья в Москве у меня нет, а в деревне ты жить не сможешь. Да я и сам вряд ли смогу. Работы нормальной там нет. Скорей всего, законтрактуюсь куда-нибудь и уеду. А тебе надо учиться. Ты ради этого института в Афгане жизнью рисковала.
— Вот что, Саша, куда ты — туда и я. Для меня работа везде найдется.
— Женечка, родная моя, я ничего сейчас не знаю — что со мной будет, куда поеду. Дай мне время, хотя бы год дай мне. Я выкарабкаюсь из дерьма, в котором сейчас оказался, и вернусь за тобой. И верь мне. Ты у меня единственная, другой мне не надо
В тот же вечер Шуракен уехал к себе в леспаркхо-зовский поселок.
Черная «Волга» главы местной администрации — школьного приятеля Шуракена — с трудом втиснулась во двор и заняла все свободное пространство. Поэтому принадлежащий начальнику районного отделения внутренних дел белый космический «форд» с «елкой» на крыше и «вольвешник» директора леспаркхоза приткнулись в распахнутых воротах. Власть съехалась на большую поселковую гулянку по случаю возвращения Шуракена.
Клавка, мать Шуракена, выставила на стол все достояние своего погреба и, конечно, самогон. В поселковом магазине «Колосок» она отоварилась изрядным количеством отечественной и зарубежной выпивки, но знала, что казенная продукция пойдет в оборот, когда уже станет все равно, что пить, потому как натуральный продукт — он всегда лучше.
За столом было тесно, но, как известно, в тесноте, да не в обиде. На одно из почетных мест Посадили недавно появившегося при начавшей ремонтироваться церкви молодого батюшку с лицом аспиранта МГУ и русыми кудрями до плеч. Местная власть расположилась в верхнем конце стола рядом с виновником торжества. Справа от Шуракена присела мать. А место слева почему-то оставалось свободным.
Вчера Костя привез Шуракена домой на «уазике» Командора. Из своих странствий Шуракен вернулся налегке: в руках он держал спортивную сумку, в которой ворочался Дуст — щенок, подаренный Командором на прощание. На подъезде к леспаркхозовскому поселку Шуракен увидел то, чего и в помине не было, когда три года назад он приезжал навестить мать перед отбытием в Сантильяну. Нелепые сооружения из красного кирпича, сомкнувшись в тесные стаи, подгрызали лес с разных сторон. Это удивило Шуракена, потому что он помнил прежние порядки леспаркхоза, охранявшие буквально каждое дерево. Поселок остался прежним, только некоторые дома заметно похорошели. А другие — заметно поплохели в том числе и дом матери.
Гулянка набирала обороты. Место слева от Шуракена по-прежнему пустовало, и кое-кто из холостых бабенок поглядывал на него уже с явным вожделением. Но ни одна не решалась встать и пересесть туда. Причина их робости заключалась в том, что они знали, кому оно предназначено.
Гости радостно загомонили при виде огромной дымящейся кастрюли, доверху полной вареников, которую Клавка внесла с кухни.
— Ты к нам надолго? — спросил Шуракена бывший школьный приятель Славка Морозов, ныне глава местной администрации.
— Получается, вроде надолго, — уклончиво ответил Шуракен.
— Давайте, тетя Клава, валите, валите больше, я уж давно домашнего не ел, — отвлекся Морозов, которому хозяйка начала накладывать на тарелку вареники. — Слушай, — он опять повернулся к Шуракену, — че я тебе скажу, пока трезвый. Зайди завтра ко мне, подумаем, куда тебя пристроить.
— Разберемся...
Шуракен поднял голову и вдруг увидел Нинку. Она вошла в комнату. Среди звуков застолья
раздался уверенный стук каблуков. Голоса начали стихать, и постепенно в комнате наступила тишина.
Надменно откинув голову в пышно взбитых кудрях, хозяйка поселкового магазина «Колосок» направилась к ожидавшему ее месту рядом с Шуракеном. По поселковым понятиям Нинка была баба манкая, но давно уже никто не видел ее в таком парадизе. Наверное, не для кого было выставлять товар лицом. Бабы вытаращили завистливые глаза на неописуемой красоты бирюзовое платье из турецкой ангоры с гипюровыми врезками на груди и рукавах. Мужичье заволновалось, всем нутром почувствовав то, чем было наполнено платье. Грудь Нинки, высоко задранная бесстыжим заграничным лифчиком, так и лезла наружу, распирая гипюровые загогулины.
