По этой улице шла Люба с чемоданом. Чемодан был тяжел, она часто останавливалась, смотрела в записку с адресом и, передохнув, волокла чемодан дальше.
Свернула на боковую улицу и вскоре остановилась перед длинным обшарпанным двухэтажным зданием с единственным подъездом. Поставила чемодан, еще раз проверила адрес и вошла в дом.
Она шагала по длинному, плохо освещенному коридору, посматривая на номера комнат. Остановилась возле одной из них, достала ключ с привязанной к нему биркой, отперла дверь.
Узкая комната с единственным окном была совершенно пуста. Люба поставила чемодан, прошла к окну и открыла форточку, потому что воздух в нежилом помещении был затхлым и спертым.
— С приездом, — сказали сзади.
Люба оглянулась. У дверей стояла совсем не старая, но уже седая женщина с живыми темными глазами.
— Давай знакомиться. Анна.
— Люба Трофимова.
— Одна?
— Сын в военном училище.
— Муж есть?
— Муж?.. Он в командировке.
— Понятно. У нас у всех — мужья в командировке. Откуда?
— Из Москвы.
Вопросы следовали быстро, и вообще это было похоже на допрос, но Люба не испытывала ни досады, ни смущения. То ли потому, что вопросы звучали заинтересованно, то ли потому, что темные глаза светились теплом и пониманием.
— Это все твои вещи?
— В камере хранения — чемодан и корзина.
— Аля, Рая! — крикнула Анна.
В дверях тотчас же появились две молодые женщины. Может быть, до сигнала Анны они стояли в коридоре.
— Привезете вещи из камеры хранения. Отдай им квитанцию.
— Что вы! — всполошилась Люба. — Я сама.
— Сама пока что будешь заново жить учиться. Освоишься — другой жене… командированного поможешь. Так-то у нас водится. Люба, в одиночку хорошо в петлю лезть.
— Но корзина очень тяжелая, — неуверенно сказала Люба, доставая тем не менее квитанцию из сумочки. Там — книги.
— Девочки, Борьку с собой захватите. Он во дворе в футбол гоняет, — распорядилась Анна.
Она командовала, но командовала мягко, как-то очень по-домашнему, и Люба сразу поняла, что перед ней — старшая. Не назначенная сверху, а избранная таковой по велению сердец и всеобщему признанию, как случается в больших и дружных семьях.
Аля и Рая, взяв квитанцию, сразу же ушли: через форточку донеслось: «Борька, тетя Аня помочь велела!..» Анна закурила.
— Ну, женам командированных денег не платят, так что самое время подумать о работе.
— Я — врач.
— А я — специалист по эпохе Возрождения. Аля — бухгалтер, а Рая — переводчица с английского. И все мы дружно трудимся на швейной фабрике, что весьма поощряется с целью перековки. У нас тут почти все — швеи. Самая престижная работа — у Полины, она — подсобница в продмаге. Кстати, о Полине. Идем к ней, она нам ящиков даст.
— Какие ящики?
— Ящики теперь — мебель. Ну, куда ты свои ложки-плошки поставишь, на окно?
— Нет у меня ни ложек, ни плошек, — улыбнулась Люба. — Всю жизнь на казенных тарелках прожила. Муж у меня — офицер… то есть…
— Офицер — это замечательно. Идем за ящиками.
Кабинет медицинского чиновника областного масштаба. Хозяин был сух настолько, что очки его держались на хрящеватом носу только каким-то чудом. Он читал официальную бумагу, брезгливо морщась и все время раздраженно встряхивая ее.
Люба сидела напротив, с беспокойством наблюдая за его странно демонстративным поведением.
— Ну, и чего вы хотите? — с откровенной неприязнью спросил начальник, закончив чтение.
— Я хочу работать по специальности.
— С такой характеристикой?
— Простите?.. — Люба растерялась.
— Нет, уж вы простите! Халатность, бесконечные отлучки с места работы, прогулы и, наконец, рукоприкладство.
— Какое рукоприкладство?
— За провал на экзамене по «Краткому курсу Всесоюзной Коммунистической партии большевиков». Вот, черным по белому, — он внушительно потряс характеристикой. — Со ссылкой на документы и свидетелей.
Лицо Любы постепенно каменело, и сквозь эту, еще не ставшую непроницаемой окаменелость проступала такая человеческая боль, что исхудалый начальник спросил нормальным человеческим голосом:
— Воды?
— Благодарю, — Люба встала и, качнувшись, вышла из кабинета.
Цех старой швейной фабрики. Гул от множества работающих швейных машинок. Мелькают женские руки, бежит полотно, ряды сосредоточенных женских лиц. Анна, Аля, Рая…
И — Люба.
Вдруг — ликующий крик:
— Девочки!.. Девочки!..
По проходу цеха бежала молодая женщина, потрясая газетой.
— Ежова сняли, девочки!.. Ежов — враг народа!..
Комната Анны. Такая же узкая, как и все прочие комнаты бывшей казармы швейной фабрики. В ней сегодня шумно и отчаянно весело. На досках, положенных на ящики и накрытых простынями, — скромная закуска тех времен, вино, кружки и чашки вместо рюмок, разнокалиберная посуда.
За столом — одни женщины. Кто плачет, кто восторженно что-то говорит, кто звонко хохочет на грани истерики. И все — вразнобой, все перебивают друг друга.
— Теперь жизнь изменится, сестрички! Все изменится!..
— Господи, столько горя… И за что, за что?..
— Узнал все-таки товарищ Сталин правду!.. Узнал!..
— За товарища Сталина, подруги!.. За нашего отца и заступника!..
