— Я понимаю… Давайте сядем, — предложила Маргарита Илларионовна, оглянувшись на административный корпус. Нет, из окна директорского кабинета эта скамья не видна.
«А ведь она совсем не похожа на директоршу, — помаленечку освобождаясь от скованности, подумал Иван. — Ну, на жену Владимира Васильевича Тушкова не похожа. Если верно, что совместная жизнь накладывает одинаковый отпечаток, у нее что-то общее с Леонидом Марковичем. Но… у нее какое-то свое горе. Глаза-то мечутся, губы дрожат. И не сюда она шла, наверно, к мужу спешила».
— Он что же — отобрал, и все? — повторила Маргарита Илларионовна вопрос. — Он же… он знает, что с вами так нельзя поступать.
— Да не в том дело — нельзя или можно, не та посылка, — совсем оправившись от скованности, сказал Стрельцов. — Ошибиться можно, вот в чем дело. Легко сказать: на ошибках учимся. Есть ошибки, которых нельзя допускать. Их нельзя исправить, нельзя повернуть, и дело не во мне лично. Поверите…
— Не имеет права! — вскочила Маргарита Илларионовна. — Права не имеет! — притопнула она ногой. И стала очень даже похожа на жену директора Тушкова. Если я так считаю, то так оно и есть. Логика волевого начальника, не обремененного контролем.
Расхотелось Ивану разговаривать с Маргаритой Илларионовной о своих делах. И не потому, что неловко или неуместно. Не нужно. Сочтет виновным — топнет ногой, признает невиновным — топнет ногой. Не ново, но только и пригодно для волевого начальства.
— Как ваш Егор поживает? — спросил, не скрывая равнодушия.
— Посадили… — шепотом вымолвила Маргарита Илларионовна.
— Что-о? Как… посадили? Кто? Когда? — оторопел Иван. И, не совсем еще осознав происшедшее, понял, что Маргарита Илларионовна бежала к нему, именно к нему. Спешила к нему за помощью. Помочь она тоже хотела, она искренне возмущалась только что, но спешила-то за помощью.
— В милицию… — еле слышно вымолвила Маргарита Илларионовна. — Я видела. Он подошел, а они вышли. Он к подъезду, а они вышли из своей машины… Ну, такая, с полосочкой. И увезли. Но как же так? Ваня… Пойми же. Он не пропащий. Он… это немыслимо и нелогично, только это именно так, ему очень и очень трудно. Он… он, видите ли, не может в этом чине, в чине директорского сына. Все от этого, все. Поверь мне… — И закрыв лицо ладонями, заплакала неудержимо, жалко, беспомощно.
— Успокойтесь, пожалуйста, — дотронулся Иван до руки Маргариты Илларионовны. — Я немедленно выясню. Я прямо сейчас… Извините. Я из того вон автомата. А вы бы лучше домой. Не надо людям такое напоказ, не надо. Идите, идите. Прошу вас, — помог он встать женщине и поддержал ее под руку на первых шагах. Отстал, оглянулся на автомат в красной будке, подумал и направился к проходной. Что там и как с пропуском, не откажут ему на вахте воспользоваться телефоном.
И все же — какое нелепое положение. Кто, как и почему тут помогает, кто за кого вступается? Почему так несуразно все переплелось? Разве даже в таких сложных ситуациях нельзя по-человечески? И оторопел Иван, подумав: «А если спросит начальник отделения насчет этих злосчастных труб? А если скажет: ты теперь не начальник штаба дружины, на каком основании беспокоишь меня?»
Не спросит, не скажет, но до чего же нелепое, до чего неестественное положение.
На дедовой скамейке под тополем сидела Мария Семеновна. В поношенной фуфайке, в стареньком вязаном платке, в порыжелых ботинках. Казалось, женщина собралась в дальнюю дорогу и присела тут на минутку, как принято. Иван бросил взгляд под скамью: нет ли там дорожной котомки или хотя бы узелка? Нету. Тут же подумал, что женщина эта, коль доведется ей идти куда-то, коль принудит ее судьба расстаться с родным гнездом, ничего и не возьмет с собой. Она всю свою жизнь прожила без особых запасов и налегке, даже хатенку, кое-как сколоченную с людской помощью, не смогла или не захотела образить, как у других. Не любила Ефимиха обременять себя. Хорошо это или худо, но такая она была и есть.
— Здоровьица, Марь Семенна, — бодро приветствовал Иван гостью. Подошел, пригляделся, спросил, искренне сочувствуя: — Опять у вас там нелады? Ну, ну, все равно не надо крылья опускать. Пошли в горницы. — И взял Ефимиху под руку. Пошли, пошли.
— Беда у нас, Ванюшка, — скорбно вздохнула Мария Семеновна. — И такая беда, что ума не приложу. И жить не житье, и умирать нельзя. А дед за чекматухой ударился. Чудак! Я ить не отрекаюсь, но не за этим пришла. Помоги, Ванюшка, Христом богом прошу. Помоги! — и, протянув к Ивану руки, посмотрела ему в глаза заплаканными, красными от слез глазами.
— Держись, Марь Семенна, держись, — подрастерялся Иван. Такую Ефимиху он увидал впервые. Или старость ее сломала, или там у них в самом деле черт-те что. — Пошли-ка в чертоги, пошли. Пока дед чекматок расстарается, сгоношим чего-ничего на зубок. Там у нас не бог весть, но яичницу сгакаем.
— И-и как припустился Гордей-то, — пояснила Ефимиха, направляясь к дому. — Я, грит, теперя почти как святой турецкий, но за-ради такой гостьи… Скажет жа, лиходей старый! Шумотной. Припустился.