– Я счас, милок, те кровь пущу. Шейку вскрою и усё, как говорится, и в твоей крови помоюсь. А то я уж неделю чешусь вся, тц. Кран-то не фурычит, тц. Сантехника Пашку звала, а он чатвёртый день в запое, гад, тц! Ещо неделю назад звонила ему, мол, приди, сделай. Приду-приду! Ага, пришёл! Никому веры нет. Чо за мужики нонче завелись?
Она не спеша натачивала точильным камнем затупленную кромку ножа.
– Твою голову вон этим отдам, сучатам. А тело на котлеты пущу, чой-то на гуляш, мослы на щи, хребет на холодец. Ты молодой, мясо по зубам. Это вон Серёжка зрелый жилистый был, часами выпаривала мясо, еле прожувала.
Скукоживаясь от её планов и вздрагивая от лязганья металла о камень, Жене вдруг захотелось обидеть старуху, бросить в её скалящуюся морду жёсткую издёвку, чтобы у неё давлением ушатало.
– Ты старая… гнилая… сука!.. – но получилось как-то безобидно тупо.
Нина Карповна злорадно хмыкнула, приставила остриё ножа к шее парня и сказала:
– Надыть жить по правилам! Ежли я сказала, значит, так быть и должно! – и, глубоко всадив наточенное лезвие, распорола кожу и рассекла сонную артерию и яремные вены.
Она вцепилась в чёлку Жени и запрокинула его голову. Горячая багровая струя фонтаном брызнула в стену, плеснула в ванну. Нина Карповна испытывала экстаз от трепыхающегося в предсмертной агонии тела и ощущала, как в её голове зарождается философский глубинный подтекст ко всему насущному, отчего правый глаз задёргался в восторженном тике.
Женя хрипел, испуская дух, молодость и мысли.
И когда смерть заглушила конвульсии, старуха ещё 15 минут возилась с его шеей, после чего небрежно отделённую голову она швырнула в коридор как ненужную деталь и надрывно закричала:
– Имка! Наська! Оглоеды! Жрааать!
В коридоре послышалась череда быстрых шагов, а после возня, скулёж и клацанье зубов.
Нина Карповна, поминая имя Господа всуе, вытащила липкое обескровленное тело Жени. За пару часов она успела расчленить его и рассовать мясо по мешкам, свёртками утрамбовать морозильную камеру, померить давление, похлебать щей, попить чая с пряниками, вернуться, раздеться и залезть в остывающую кровавую ванну, и, отдаваясь блаженной неге, она неожиданно вспомнила, что завтра пенсию должны принести, и от радости такой плотоядно оскалилась.
– Хуёво помирать зимой! – посетовал мой крёстный, дядя Пеня, выдроносый кислощёкий старец; вечно с пьяна зеленеет, пропах махоркой с ног до кончиков трёх волос, а мозолистые ладони отдают душком навоза.
– Руки мёрзнут! – подтвердил мой двоюродный брат Каштанов, редкостный идиот. – Вот вздумал зимой кончаться!
– Ага. Ни себе, ни людям! – сунул свой язык лысый тошнотный ухажёр моей бжихи, бывшей жены.
Каштанов утвердительно харкнул на половицы. Слюна расплющилась, расползлась, пузырясь.
– Во-во! Собака на сене! Он подох, а мы расхлёбывай!
– Что-то он – не он! Ни капельки не он! – с наигранной скорбью протянула моя бжиха.
Она промокнула скомканным платочком сухие глаза. В своём чёрном вульгарном наряде она напоминала паучиху. Собравшиеся в избе мужики крутили, выворачивая от искушения, глазные яблоки, охотясь за её тощими оголяющими ляжками, провисшей грудью, отляченными ягодицами. Аж дядю Пеню проняло, а ведь в портках давно завяло: ни желания, ни шевеления.
Престарелая плесень баба Клуня растеклась на табурете.
– Упокойники усе на одно лицо! – от её чесночного вздоха огонёк свечи потух. Загрубелыми руками обняла склизкое пузо, маленькую голову медленно набок завалила, нахохлившись, сидела и ждала, когда нальют.
– А завтрева заморозки обещали! – прогундосил мой отчим, он бесконечен как небытие и смутно походил на человека, будто бог сидел.
– Да-да, и ветрище, аж с утра! – поддержал его дядя Пеня. – Шквалистый!
– Твою-т!.. Ни се, ни людям! – завыл Каштанов в потолок.
– Лучше летом помирать! – сказала баба Клуня и потыкала пальцем мою щёку. – Потому что летом помирать лучше!
– А, можа, тяпнем? Помянем! – предложил блевотный ухажёр. – Ведь помер гнидой, а был человеком! Какой бы ни был! Но был! – Улыбнулся шакалом. Во рту у него полон двор гнилых зубов.
– Помянуть не грех! – сглотнув желание, заявила баба Клуня и снова продавила пальцем мою щёку. – Упокойнику токмо весело будя!
Дядя Пеня оживился, порозовел, вопросительно взглянул на отчима, мол-дескать, давай, командуй. А позже покосился на мою бжиху. Она махнула белым и сухим платком.
– Как хотите!..
– Как хотим! – развёл руками дядя Пеня, поглядывая на отчима снизу вверх.
– Как хотим! – повторил отчим.
Каштанов вызывался добровольцем, только из-за любопытства поинтересовался:
– А где?
Отчим вроде как бы задумался, под носом у него хлюпало, а на покатом лбу чесалось.
– Так там… В энтой, в терраске!
– Фашисты! Зачем водку на мороз-то? Вас бы туда! – возмутился Каштанов.
Дядя Пеня поднял его на смех:
– Вот идиот-человек! Водка не мёрзнет! Али в школе не учился?
– Холодной пить?! Етит! – поморщился Каштанов и присел.
